Тени леса
Шрифт:
Он смеется, опустив голову, отчего длинные волосы скрывают его лицо. Хочется потянуться, убрать их, взглянуть на улыбку. Будто бы это поможет вырвать из Пак’аш покойного. Порой кажется: вижу Элгара, слышу. И то ли плакать хочется, то ли радоваться.
Оказывается, мне очень нравятся улыбки, которые прячутся в бороде. Только не говорите об этом Гарольду, ага?
— Взгляни на тех, кто позади. — Я вытягиваю шею и начинаю беззастенчиво рассматривать сидящих на противоположной стороне зала людей, а Дарнскель продолжает: — Они разорвут тебя, как только появится такая возможность. Людям проще, когда
Он прав: в чужих глазах я — жертва, бедная обманутая девочка. И я останусь такой, пока окружающие верят, что выжил кто-то еще. Когда же они примут правду, весь накопленный гнев обрушится на меня, неважно, причастна я к гибели невинных или нет. Чудовищем меня делают не поступки, а знаки на руках.
— Но со мной ты в безопасности.
— А потом?
Ведь тоу’рун не будет опекать меня вечно.
— А потом ты покинешь Лирру.
Киваю. Мне нечего здесь делать. Домой я уж точно не вернусь, не для того сбегала.
…Дарнскель старается быть рядом, а когда его нет, за мной присматривает рыжая женщина с обезображенным лицом. Она много улыбается и говорит; это раздражает. Иногда она пытается взять меня за руку, погладить по спине, расспрашивает о моем прошлом. Тогда я пытаюсь ударить в плечо, а женщина отходит на шаг и вздыхает. Только не останавливает это ее. Точно мать без детей — все лезет, щебечет что-то, еду таскает. Уж если она рядом, предпочитаю не покидать комнаты, сидеть там одна, заперев дверь. Тишина, может, и сводит с ума, но ей хотя бы не хочется заехать в челюсть.
Интерес правителя куда более сдержанный. Он не выпытывает, не вытягивает крючьями ответы. Стоит тряхнуть головой или с силой сжать ладонь — так сразу звучит другой вопрос, а может, и вовсе рассказ о давних временах, когда Лирра была маленькой, почти как я, незаметной и слабой. Дарнскель говорит об этом не просто так. Он вообще ничего просто так не говорит, ага.
Раньше думалось мне, что не ходят тоу’руны по улицам, что живут в своем мирке, а в Ру’аш только на празднества спускаются. Потому что не могла я представить настолько большого человека рядом. Нынче же — вот он, сидит в широкой белой рубахе, подвязанной кожаным поясом с металлическими бляхами, чистит ножом роэль, а шкурку-то рядом кладет. Белая мякоть мне достается, и я впервые за долгое время наслаждаюсь трапезой, да так, что сок по подбородку стекает и платье пачкает.
— Чем заниматься собираешься? — Дарнскель берется за следующий плод и вертит его в руках, то красным, то желтым боком к себе поворачивает.
— Ничем, — выдыхаю я и пытаюсь засунуть в рот оставшийся, не по размерам большой кусок.
— Нравится-то тебе что?
Не даю ответа. Нет дела, к которому тянет. Разве что тащить у людей честных вещи. Да только как признаться в этом тоу’руну?
— Ничего.
Сглатываю и пальцами начинаю платье давно испорченное теребить. Тяжело даются беседы.
— Народ говаривал, ты танцуешь хорошо.
— Танцую. — Опускаюсь на лавку рядом и вытягиваю босые ноги. — Только кто сказал, что нравится мне это?
— Не нравилось бы в самом деле — избрала бы другой путь.
Когда Дарнскель улыбается, у носа да в уголках глаз морщинки появляются. От этого внутри будто переворачивается что-то, и дышать сложнее становится.
— Вы меня не знаете.
— Отчего нет? — Тоу’рун вонзает нож в мякоть и делит роэль на две ровные половины. — Ты как белоцвет. Если приготовишь его неправильно, отравишься. В лучшем случае
Чувствую, как щеки горят, и двигаюсь чуть ближе. Когда правитель протягивает мне сразу обе части плода, предлагая выбрать, хватаю желтую. Красная половина слаще и вкуснее. Она Клубком обласкана, оттого такая румяная. Пускай Дарнскелю достанется.
— Я… пою. — Признаюсь точно в чем-то незаконном и закусываю дрогнувшую нижнюю губу.
— Славно.
Больше он не произносит ничего.
Последующие несколько дней за мной присматривает рыжая женщина. Она ведет себя тихо: читает вслух книги, помогает переодеться и обработать раны. Меня почти не раздражает ее присутствие. Поговорил, видать, Дарнскель о том, что не по нраву мне навязчивая забота, как не по нраву и непрекращающаяся болтовня. Теперь я нарушаю затянувшуюся тишину сама, задаю вопросы, на которые получаю довольно необычные ответы. Некоторые сбивают с толку, будто бы меня не слушают вовсе.
— Где… правитель?
— Мой господин нашел колоду деревянную и к мастеру направился, — смеется рыжая женщина.
Забираюсь на кровать, прижимаюсь лбом к окну и оглядываю Вайс, но не нахожу тоу’руна среди прохожих. И про себя прошу, чтоб не оставлял. Боязно, что не вернется Дарнскель. Хоть и знаю: не даст он себя в обиду. Недаром же таскает топор тяжелый, которым не только размахивать грозно умеет.
Когда устаю изображать статую деревянную и вновь падаю на жесткую кровать, рыжая женщина садится рядом. Ее ответы на последующие вопросы еще более странные, точно рассудка лишилась. Говорит она о том, что у господина руки воина, а не правителя, что он знает людей так, словно сам взрастил каждого, и что всегда по чести поступает. Рыжая женщина почитает духов. В ее волосы вплетен знак Хранителя Леса, который помогает быть незаметной. Но этого порой не хватает: хочется верить в того, кого можешь увидеть, кто из плоти и крови, как я или она. Потому-то и цепляется за тоу’руна. Да дай ей волю, и уродливая деревянная статуя Дарнскеля будет стоять в одной из Лиррских церквей. Ха!
— А чего меня… не убил? — Вытягиваю руки, знаки показываю.
Рыжая женщина гладит, обводит пальцами выступающие белые полосы.
— Мой господин и других бы спас. Только не нужно им спасение. Знаешь, кто есть танум вард? — Киваю. — Его умертвишь, а неживые все равно шастать продолжают, наводить страх на деревни, глотки перегрызать. Не люди они давно. Как и члены культа. Недостаточно избавиться от того, кто их за собой повел. Но представь, маленькая, как тяжело в Пак’аш раньше срока отправлять живых. Мне приходилось. Не раз.
Щелкает по необычному символу из металла, который за ухом висит. Раздается тихий звук — дзинь! — после чего рыжая женщина продолжает:
— Мой господин пережил куда больше. А когда постоянно смерть несправедливую видишь, волей-неволей начинаешь жизнь ценить.
— А чужую? — От всех этих прикосновений чесаться хочется, но я лишь вздрагиваю.
— Особенно.
…Дарнскель приходит спустя несколько дней, когда светлая богиня Эйнри почти расплетает Клубок. Тоу’рун стучится в дверь, будто не он эту комнату снимал, открывает плечом, а в руках-то держит что-то в черную ткань завернутое, большое, странное. И поначалу страшно становится: а вдруг осознал ошибку и решил избавиться от меня?