Террористка

Самоваров Александр

— Подожди, — поморщился Старков, — при чем тут Лев Толстой?

— Сколько в России людей, которые и рады бы мстить гадам, но не могут, а комбату Старкову дана такая возможность, но он сомневается.

— А ты не сомневаешься?

— Нет! — твердо покачала головой Оля. — Они издевались над всем, что мне было свято, в течение пяти лет. Пять лет, Старков, они расстреливали меня! Они унижали и оплевывали Россию. Они развалили страну и довели ее до нищеты, они со своим радио и телевидением превратили людей в идиотов. Они всегда были на стороне тех, кто против России. В Молдавии

они были на стороне молдаван, в Прибалтике на стороне прибалтов. Они даже были против нерусских, но желавших быть частью России — как случилось с абхазами. Они издевались надо мной и такими, как я, зная, что мы есть. Они продолжают издеваться над нами. И ты думаешь, их что-то остановит, кроме страха за свою шкуру? Они же прямо писали, что в России демократической все замечательно, но только не хватает оккупационных войск, как это было в послевоенной Японии и Германии.

— Подожди, прекрати эту политинформацию. Ведь не тебе спускать курок…

— Почему же, я готова, — почти спокойно сказала Оля, — назови первого. Их же так много, Старков, не бойся, мы не промахнемся и не попадем в честного человека, — в словах Оли зазвучала ирония.

Она и сама не ожидала от себя такого взрыва эмоций. Но образ бесстрашного офицера спецназа стал распадаться у нее на глазах. Она увидела перед собой слабого и рефлексирующего человека.

Старков глубоко вздохнул, поднял глаза вверх — между деревьями виднелся клочок высокого и светлого осеннего неба. Он поднял воротник своего плаща, сунул руки в карманы. Его знобило. Вместо тепла от женщины, стоявшей рядом, шел холод.

— Они! — сказал он устало. — Кто это ОНИ. Мне предлагают забирать деньги у совершенно конкретных людей. Боюсь, что это обыкновенные торгаши.

— Подожди, — наморщила лоб Оля, — я вспомнила. В тот вечер, когда я встретилась с Дубцовым… там вспыхнул спор. Кричали, что народ грабят. И Дубцов так хладнокровно сказал… Понимаешь, он не опровергал того, что и он грабит народ и государство, он просто… издеваясь, сказал, что храбрости не хватает отобрать награбленное. Вся храбрость на слова и крики уходит.

— Забавно! — заметил Старков и стал раскачиваться на месте, поднимаясь то на носки, то на пятки.

— Гимнастика, — спросила Оля, — тренируешь ноги?

— Вот так я балансирую между жизнью и смертью целый год, я устал.

— Они не устают. Не упускай свой шанс, Слава. У тебя два пути: стать обывателем или остаться бойцом.

— Я уже выбрал, — вяло сказал Старков, — это так, минутная слабость. А раз ты такая храбрая, постарайся устроиться на работу к Дубцову. Через отца же можно это сделать.

— Думаю, проблем не будет, — ответила Оля.

— Информация, которая ко мне попадает, скорее всего, верная, но я хочу получать кое-какие сведения из первых рук.

Изрядно замерзнув, они пошли в кино. В фойе попили кофе с булочками. Оба молчали. Зрителей было мало. Одинокие мужчины самых разных возрастов. Группка мальчиков-подростков. И ни одной женщины, кроме Оли. Одиночество гнало мужчин в кинотеатры. Одиночество заставляло женщин сидеть дома.

Напротив Старкова и Оли пил кофе старик — бомж. Возраст его установить было нельзя. Давно не бритый,

в рваной куртке и грязной шапочке с помпоном, он пропах всеми отвратительными запахами города. Для него был сегодня удачный день. Расплачиваясь за кофе, он достал из кармана пачку сторублевых бумажек.

Видя, что парочка разглядывает его, бомж объявил:

— Я свободный гражданин России, где хочу там и стою, — добавил более миролюбиво: — за вашим столиком уютно. Боюсь пустоты, боюсь пустых столиков.

Когда он отошел, Старков сказал вполголоса:

— Оля, а ты уверена, что людям стало хуже жить, чем раньше?

— Ты думаешь, что я, как народоволка, стремлюсь страдать за народ, — усмехнулась Оля, — вовсе нет. Народ — это быдло.

— Не новая, однако, мысль, — заметил Старков.

— Но верная, — перебила его Оля, — понимаешь, я не хочу жить в том мире, в котором мне, — она усмехнулась, — как выражаются эти козлы-политологи, мне безальтернативно предлагают жить. Я не хочу. Или я, или они!

Старков промолчал.

…В середине боевика, после сцены со страшной дракой и стрельбой, он нагнулся к Оле и прошептал: «За эти полчаса, что этот парень здесь воюет, я бы убил его раз пятнадцать. Посмотри: он автомат как поливальный шланг держит».

15

Следующий день был выпускным. Группа под руководством Инструктора подошла к финишу. Оля, явившись в Психологическую лабораторию, застала всех четверых членов группы за дружеской беседой. Мафиози уже давно нашел общий язык с Цивилизацией, а Босс ходил кругами вокруг Путаны.

— Господа, — сказал вышедший к ним Инструктор, — сегодня занятий не будет. Если вы не против, то мы можем сходить все вместе в ресторан. С нами и Гончаров будет.

Вечером, после ресторана, изрядно выпивший Митя напросился в гости к Оле.

— Собственно, я не к вам. Я к Дориану Ивановичу.

— Я понимаю, — просто ответила Оля, — но ведь нам по дороге.

Она была благодарна психологу. За эти две недели занятий, за время многочасовых диалогов и монологов она восстановила душевное равновесие, но приобрела устойчивое отвращение ко всяким групповым откровениям.

— Благодаря вам, Митя, — сказала она ему в метро, — я могу выдержать допрос даже в ЦРУ.

— Шутите, а зря, — сказал Гончаров, — методики «раскалывания» личности одинаковы, что в службах безопасности, что в психологических лабораториях.

— Но вы помогли и мне, и другим. Как-то это странно. Ведь то, что вы с нами проделывали, вполне можно назвать издевательством.

— Только не думайте, что я эту методику сам изобрел, — нервно сказал Гончаров, — большинство из нас терпит, когда у него появляется маленький комплекс. Потом этот комплекс раздувается настолько, что человек ни о чем другом думать не может. И девять десятых его внутренней жизни сводится к совершенно конкретным и повторяющимся переживаниям. Но его беда, и порой даже трагедия, заключается в том, что он не может поделиться этими своими проблемами и сомнениями, жуткими переживаниями с другими. Весь вопрос заключается в том, в какой форме помочь ему.