Тертон
Шрифт:
Они вышли в просторное помещение с изломанным потолком и такими же стенами. В форме помещения не было никакой видимой закономерности. В трех местах каменные плиты, образующие стены и потолок, сформировали треугольные «окна», в которые задувал прохладный ветерок.
На одной из поверхностей Стас разглядел нечто вроде осыпавшегося барельефа. Ничего внятного не разобрать, но барельеф явно искусственного происхождения. Никакая эрозия не способна на такие правильные и мудрено-гармоничные линии…
В углу в землю врос непонятный механизм, похожий
Загадочная бронза (если это бронза) не ржавела и никак не разлагалась. Тем не менее, покрылась рыжевато-зелеными пятнами и сильно пострадала когда-то от механических повреждений. Из-за них не понять, что это было: станок или робот…
В помещении, несмотря на сквозняк, было не холодно, а тепло. Тепло излучали толстенные стены и земля.
— Вот и спаленка, — заявила Майя, скидывая на песок вещмешок.
— Страшновато здесь ночевать, — признался Стас.
— Мы будем спать сном Изгоя, — махнула рукой Майя. — В нем ничего не страшно. Плюс есть контроль всего, что происходит вокруг.
— А это не истощает организм?
— Нет. Ты ведь не двигаешься. Наоборот, восполняешь силы. Быстрее восполнить можно только с помощью друга.
— Или подруги? — фыркнул Стас.
— Или подруги, — согласилась Майя.
— Или сразу двух! — не выдержал Стас.
Майя насупила брови и скривила губы.
— Глупый мужчина! Ты действительно считаешь, что стал особенным после того, как тебе помогли дакини? Если так, то ты деградируешь в развитии. Самолюбование лишит тебя Ветра силы. Забудь, что было, не тешь свое глупое эго.
Неожиданная отповедь поразила Стаса. Но он сразу же сориентировался. Слегка поклонился и не без шутливости произнес:
— Слушаю и повинуюсь!
А сам подумал: «Ага, забудешь тут…»
Майя смерила его взглядом. Не сердитым, но и не веселым. Оценивающим. Медленно и без намека на юмор сказала:
— Ты наказан. Ложись прямо тут и спи.
Стас разинул рот.
— Среди бела дня? И без ужина?
— Ты наелся. И делать до конца дня здесь больше нечего.
Стас глянул на куратора исподлобья. Прикалывается она или нет? Не перешел ли он незримую черту, когда пошутил насчет ночной магической оргии? Выглядел он, должно быть, в тот момент донельзя самодовольным.
Он многого не понимает. На самом деле ночные события были важным уроком, а не тем, чем он себе вообразил. Недалекий человек все видит через призму нижних чакр. Нельзя уподобляться таким людям, не надо разочаровывать куратора. А ведь именно разочарование проскользнуло в глазах Майи.
— Прошу прощения, — сказал он. — Во мне и правда взыграло мужское эго. Теперь мне понятно, почему ты всего не рассказываешь. Я неправильно пойму и воображу о себе невесть что… Ты… вы меня обучаете, и я не должен об этом забывать.
Взгляд Майи смягчился.
— Ты неплохой
Она оставила войлочную подстилку и тонкое одеяло. И ушла — куда, неизвестно.
Стас послушно разложил на каменистой земле войлок и улегся, не раздеваясь. Голышом спать приятнее, но обстановка не располагала к излишнему расслаблению. Глядишь, придется вскакивать, бежать или атаковать… Молоток положил рядом — с этим привычным оружием он не расставался.
В состояние сна Изгоя войти удалось сразу. Для этого он трансформировал энергию страха и беспокойства. Стоило вспомнить, где он находится — среди колоссальных руин, построенных не людьми, а невесть кем, с черными иконами Серых, — как энергия поперла фонтаном. Стас поместил ее в центральный канал, поменял цвет и вывел из макушки.
И погрузился в сон.
Время ускорилось. Он лежал на спине с закрытыми глазами, но видел и слышал все вокруг — пусть и не так, как в обычной жизни. Лучи солнца, просачивающиеся сквозь треугольные проемы, плавно переместились в сторону, обрели золотистый окрас, потускнели и пропали совсем. Вечерело.
Начало темнеть.
Майя не возвращалась.
В каменное помещение (на ум приходило слово «гробница») проникли ночной холод и сырость. По идее Стас не должен был воспринимать холод, но он, видимо, еще не овладел управлением Ветрами в должной степени и потерял нужную концентрацию.
Незаметно его накрыло обычной сонливостью, а потом и вовсе в уме начал проигрываться сон.
Сон был тяжелым, неприятным, вязким — то был совсем не сон Изгоя.
Стас стоял в темном лесу, рядом журчал ручей, сзади тянуло холодом. Откуда-то ему было известно, что он — возле Серебряной Поймы, на берегу ручья, что впадает в озеро. По левую руку — каменное «капище», где он нашел амулет… Нет, еще не нашел. Найдет. По правую — чащоба.
Сейчас он еще ребенок, не старше двенадцати. На нем одна пижама, он бос, беззащитен и немного напуган. Он уснул в своей спальне в родительском доме, а среди ночи внезапно пробудился в осеннем лесу.
— Стасяныч! — протяжно прогрохотал кто-то в темноте.
Стас попытался убежать, но ноги не слушались. Он стоял, как пригвожденный.
— Стасян! Я иду к тебе, мелкий засранец!
В лесу трещали ветки под тяжелыми шагами. Кто-то неимоверно большой приближался, ворочался, свирепо дышал и звал Стаса, маленького и испуганного. Наконец этот некто вышел из-за деревьев, и Стас узнал Никиту, одетого одновременно по-дурацки и зловеще: в багровые, цвета засохшей крови, доспехи, сложенные из чешуек размером с ладонь взрослого мужчины. В центре каждой чешуйки моргал и щурился глазик… совершенно человеческий. Более того, это был глаз самого Никиты — с фирменным прищуром. Этих глаз было множество — десятки, разбросанные по всему костюму.