Тигр. Тигр!
Шрифт:
В два часа был сервирован ланч, не помешавший пиршеству умов.
В два тридцать раскрасневшийся от приятного возбуждения доктор Джордан признался, что ему претит мысль о роскошной жизни на Каллисто. Там нет ученых. Не с кем поговорить.
Разве там мыслимо что-либо хоть отдаленно напоминающее этот блистательный коллоквиум?
В три часа он без утайки поведал Пауэлу, как ему досталось это проклятое поместье. Сперва им, кажется, владел Крэй де Куртнэ. Старому Ричу (отцу Бена), наверное, каким-то образом удалось оттягать поместье, и он записал его на имя жены.
— И конечно, это далеко не единственное, что есть на совести у Рича, — сказал Джордан, — Чего я только не нагляделся, когда работал на него! Но финансисты ведь все жулики. Разве не так?
— На мой взгляд, вы несправедливы к Бену Ричу, — с благородным беспристрастием возразил Пауэл, — В нем многое достойно восхищения.
— О конечно, конечно, — торопливо согласился Джордан. — Совесть у него все же есть, и это, право, восхитительно. Мне не хотелось бы давать ему повод подумать, будто я…
— Разумеется. — Пауэл с заговорщицким видом одарил Джордана пленительной улыбкой. — То, что как ученые мы не можем порицать, нам приходится хвалить как светским людям.
— Мы друг друга понимаем, — сказал Джордан, с чувством пожимая Пауэлу руку.
В четыре часа доктор Джордан уведомил осчастливленного японца, что с радостью передаст самую секретную часть своей работы по зрительному пурпуру этим славным юношам, чтобы помочь им в исследованиях, над которыми они трудятся. Он вручает факел грядущему поколению. Его глаза увлажнились, голос срывался от волнения, и он двадцать минут подробно объяснял принцип ионизатора, разработанного им для «Монарха».
В пять часов доктор Джордан прибыл на аэроскутере на космодром. Доктора провожал весь штат сотрудников лаборатории. Они усыпали его каюту цветами и подарками. Они засыпали его самого бурными изъявлениями благодарности, и, когда, набирая скорость, звездолет устремился к четвертому спутнику Юпитера, доктор ощущал приятное сознание, что он принес пользу науке и ни единым словом не нанес вреда своему щедрому и благородному патрону мистеру Бенджамену Ричу.
В гостиной Барбара старательно училась ползать. Ее недавно покормили, и она перемазалась в желтке.
— Та-та-та-та-та-та, — говорила она. — Тата.
— Мэри! Мэри! Где же ты? Иди скорей сюда. Она говорит!
— Не может быть! — Мэри вбежала в комнату. — Что она сказала?
— Она назвала меня «папа».
— Тата, — сказала Барбара, — Та-та-та-та-та-та.
Мэри облила его презрением.
— Ишь что придумал. Ничего она не говорит, просто лопочет: та-та-та.
Мэри направилась в кухню.
— Она хотела сказать «папа». Она ведь еще маленькая, и ей трудно выговаривать слова.
Пауэл наклонился к Барбаре:
—
— Та-та, — милым детским голоском протяжно отозвалась Барбара.
Пауэл капитулировал. Минуя уровень сознания, он, как прежде, обратился к подсознанию:
— Здравствуй, Барбара.
— Это снова ты?
— Ты меня помнишь?
— Не знаю.
— Конечно помнишь. Я тот малый, что без спросу лазит к тебе в душу, чтобы помочь тебе унять ее смятение.
— Значит, нас только двое?
— Только двое. Ты знаешь, кто ты? Хочешь, я расскажу тебе, как получилось, что ты совсем одна и бесконечно далека от всех?
— Я ничего не знаю. Расскажи.
— Слушай, милое мое дитя, когда-то давным-давно все это с тобой уже было — тогда ты тоже просто-напросто существовала. Потом ты родилась. У тебя была мать, был отец. Ты выросла и стала красивой, стройной, грациозной девушкой с белокурыми волосами и темными глазами. Ты прилетела с Марса на Землю вместе с отцом, и вы…
— Неправда. Кроме тебя, нет никого другого. Нас только двое в темноте.
— Нет, Барбара, у тебя был отец.
— Никого у меня не было. Никого нет.
— Прости, милая. Мне очень жаль, но мы опять должны пройти через эту муку. Мне нужно кое-что узнать.
— Нет. Нет, прошу тебя. Нас с тобой только двое. Дух, миленький, прошу тебя, не надо.
— Мы и будем вдвоем. Иди сюда, моя хорошая. Твой отец в другой комнате… в комнате, похожей на цветок… и вдруг мы слышим…
Пауэл глубоко вздохнул и крикнул:
— Помощь, Барбара. Помощь!
И они замерли, напряженно прислушиваясь. Прикосновение постельного белья. Холодный пол под босыми ногами… нескончаемый коридор… а потом, добежав до комнаты, похожей на орхидею, они врываются в дверь, с криком шарахаются прочь от страшного Бена Рича, который что-то прикладывает к губам отца. Что он к ним приложил? Задержи этот образ. Сфотографируй. О господи! Как ужасен был этот приглушенный взрыв! Голова проломлена, и тот, который вызывает столько нежности, почтения, любви, неестественно скорчившись, падает на пол, и сердце надрывается от боли, нужно доползти и выхватить из помертвевших губ этот зловещий стальной цветок…
— Встань, Линк! Ты с ума сошел!
Мэри Нойес, возмущенная и негодующая, силилась поставить его на ноги.
— Идиот! Тебя нельзя оставить даже на минуту.
— Я очень долго простоял здесь на коленях, Мэри?
— Не меньше получаса. Вхожу из кухни, и нате вам, любуйтесь!
— Ты знаешь, Мэри, я нашел то, что искал. Это был револьвер. Старинное огнестрельное оружие. Я его очень отчетливо видел. Вот взгляни…