Тим
Шрифт:
— Если заставите, — холодно ответил Толик.
Я не успел среагировать — Степан влепил ему пощечину. Свистяще прошипел:
— Да как же из тебя этого беса-то выгнать? Чего ж ты уцепился за него, Анатолий? Думаешь, это особенным тебя делает? Это все равно что гордится сифилисом, которым заразился!
Он снова размахнулся, но детки не шелохнулись. Я ухитрился разглядеть, как Альфия зажмурилась, а Таня вздрогнула.
— Эй, спокуха! — встрял я. Не мог уже просто наблюдать за этой херней.
Шагнул к Степану, но тот ловко выхватил из-за брюк
— Тебе, Тим, лучше сесть в свою машину и уехать, — процедил он. — Вижу, ты не совсем достоин. Погуляй по свету, погляди, потом вернешься, если захочешь, двери открыты. Надеюсь, ты не погибнешь.
Я чуть поднял руки и остановился. С пулей мне не тягаться. Если пистолет заряжен, конечно.
— А ты их мордовать будешь?
— Я их буду лечить, — осклабился Степан. — Всерьез возьмусь, а то все спускал им эти языческие приколы. Ты знаешь, Тим, что они в деревне еще жертвоприношения совершали? Таня, охотница наша, убила лисицу, и они всем скопом мазали деревья кровью! Втихаря! Я подсмотрел тогда!
— Вы ничего не понимаете, — сказал Толик. — Это нужно.
Мне стало не по себе. Пожалуй, поеду-ка я своей дорогой. Пусть один-одинешенек, зато подальше от этих шизоидов.
Я уже начал пятиться, когда детишки разом набросились на Степана, вцепились в руку, держащую пистолет. Альфия закричала. Степан от неожиданности покачнулся, начал бороться.
Потом грянул выстрел. Получается, заряжен пистолет-то.
Клубок мгновенно распался, Степан отскочил в одну сторону, дети — в другую. Кроме Толика, который упал на бок и скрючился в позе эмбриона.
И тут у меня снесло крышу. Я и сам не понял, как подскочил к растерявшемуся на мгновение Степану и вонзил финку в горло — как тем Оборотням. Ударил так сильно, что лезвие скребнуло по шейным позвонкам. Теплое и липкое брызнуло мне на лицо, когда я выдернул нож, шлепнуло по разорванной куртке. Степан упал назад, на задницу, точно вдруг резко захотел сесть прямо на землю, схватился за шею. В алом трепещущем свете костра красная кровь казалась черной. Потом пастырь упал и замер, на земле рядом растекалась темная лужа.
— Твою мать, — прошептал я, опуская руку с окровавленной финкой и смаргивая капли чужой крови.
Таня, Захар и Альфия склонились над Толиком. Я таращился на убитого мной человека минуту или дольше, затем резко пришел в себя. Выхватил из руки Степана пистолет — пригодится. Повернулся к детям.
— Как он?
Таня плакала. Не по Степану — на него никто не смотрел, — по Толику. Пацан был еще жив, слабо шевелился, пуча глаза.
Совсем стемнело, и костер поугас, сожрав сухие ветки. Тем ярче нам показался свет фар, внезапно разорвавший тьму. С урчанием возле догорающего костра затормозила большая машина. Точнее, микроавтобус марки “Форд”. Фары переключились на ближний свет, хлопнула дверь, и к нам двинулась черная фигура.
Женская — это было видно, несмотря на бесформенную куртку и штаны. Невысокая женщина с собранными в пучок светлыми волосами, которые
— Матерь? — прошептала Альфия. Кажется, я впервые слышал ее голос.
Да, Матерь. Я чувствовал кожей — это она. Матерь здесь, она прибыла наконец.
Когда новоприбывшая подошла ближе, то обнаружилось, что ей лет двадцать пять — тридцать. Самой заурядной внешности, не красавица и не уродина.
Она обняла детей. Никто из них не отстранился. А я застыл в сторонке, как дурак, весь в чужой крови, с ножом в одной руке и пистолетом в другой, и хлопал зенками.
— Так вот вы какие, деточки мои… Как долго я вас искала! — Она разжала объятия и посмотрела на детей ласково, по-матерински. — Охотница.
Кивнула Тане.
— Певунья. — Кивок Альфие.
— Балагур. — Смеющийся взгляд на Захара.
Тут женщина перестала улыбаться и опустилась на колени перед Толиком.
— Зрячий… — Положила на него руки. Нет, не положила — возложила. — Он будет жить, не бойтесь, мы его вылечим. Пуля попала в живот, ничего важного не задела. Вижу это ясно.
— Правда? — пискнула Альфия.
— Правда, моя маленькая. Я никогда вас не обману. — Матерь повернула голову к мертвому Степану. — Время пастырей прошло, не так ли? Вы ведь знаете, мои родные, что пастухи убивают овец больше, чем все волки вместе взятые? Хватит нас стричь да резать. Пора вспомнить, откуда мы все народились.
— От папы с мамой? — неуверенно спросил Захар.
— От земли-матушки, — засмеялась женщина.
И вдруг посмотрела на меня:
— А ты что стоишь, Палач? Куда пойдешь ныне — с нами или своей дорогой? Задачу свою теперешнюю ты выполнил.
Она меня не боялась, несмотря на кровь и оружие. Зато я ее боялся так, что и не передать. Аж поджилки тряслись.
— Своей дорогой, — выдавил я. Подальше бы отсюда убраться!..
— Вот и ладно, — легко согласилась Матерь. — Ступай. Но помни: рано или поздно вернешься. Все из земли вышли, и все в землю вернутся.
Прозвучало зловеще. Я не стал уточнять, что она имеет в виду. Поспешно зашагал к джипу, сел, завел мотор. Выехал на трассу.
Некоторое время в зеркалах заднего вида во тьме мелькала светящаяся точка.
А потом она погасла.
Глава 3. Станция
До глубокой ночи я ехал по бесконечной дороге. Далеко заполночь остановился где-то в глуши, заблокировал двери и уснул. Ночь была холодная, но двигатель включенным оставить я поостерегся — бензина оставалось меньше половины бака. Закутался во что только можно, но все равно ворочался, и снились мне сны тяжкие, вязкие, неприятные…
Утром проснулся в ледяной машине, завел двигатель, врубил печку, а сам выскочил наружу и запрыгал вокруг машины, чтобы согреться. По обе стороны от дороги тянулась равнина с редкими плешивыми лесочками, но сама дорога была четырехполосная, вдали торчали рекламные билборды, виднелась заправка и здания мотелей, магазинов, частные домишки.