Ткущие мрак
Шрифт:
Чище, просторнее, приличнее и… дороже (впрочем, Нунцио без принуждения поделился деньгами, лишь бы ненормальный чужестранец забыл о его существовании и проступке, так что деньги были, не считая тех, что Вир хранил в тайнике). К вечеру он нашел маленькую комнатку под самой крышей, с небольшим балконом и возможностью быстро уйти, стоит лишь прыгнуть с перил и уцепиться за скобы соседнего здания.
Немаловажное достоинство нового жилья.
Вир стоял перед узким куском тусклого зеркала, а второе, ручное, в бронзовой оправе, стащенное
Нэ была бы очень недовольна. Потому что ее ученик, сам того не желая, становился сойкой. Ибо случившееся сегодня днем никак иначе объяснить нельзя. Только волки Борга способны на фокусы, которые он проделал.
И вот теперь… Вир один из них.
– Дурачок, – ласково сказала ему Шилна.
– Но очень милый. Он не убил их. Может выйти толк, – произнесла Юзель. – В нем не ошиблись.
– Хватит сверлить мои мозги! – попросил Вир, чувствуя, как ноет в висках. – Хватит говорить разными голосами! Их нет. Есть лишь татуировка на моей спине. Я что?! Обречен слышать их всю жизнь?
– Нет, – хмыкнул Эоген. Реже него говорила только Катрин. – Лишь пока ты учишься. Пока не поймешь, как пользоваться тем, что тебе дано. Пока не станешь тем, кем предназначено стать.
– Я не хочу быть сойкой! Нэ не хотела, и я тоже не желаю.
– Дурачок, – почти пропела Шилна, и в ее голосе слышалась озорная улыбка. – Твой дар не извращен. Не быть тебе сойкой, даже если ты постараешься. Станешь таким, как мы. Одним из нас.
– Таувином? – нахмурился Вир.
Дружный смех множества стал ему ответом. Он вздохнул, прося Шестерых дать ему терпения. И не сойти с ума от творящегося вокруг. А еще не совершить какую-нибудь глупость.
– Нэ сказала, что с тобой надо подружиться. Значит, это оно самое? Мы друзья?
– Тебе решать, – вновь произнес Эоген. – Наберись смелости и ответь.
Вир стянул через голову рубаху, повернулся к зеркалу спиной и поднял к глазам второе, чтобы увидеть татуировку у себя на лопатке.
На сучковатой изогнутой коряге, покрытой ярко-зеленым не то мхом, не то лишайником, сидел знакомый светлячок.
Но со времени Пубира кое-что изменилось.
Светлячок мягко сиял теплым, едва заметным светом. Он мерцал, словно маленькая звездочка.
А вместе с ним мерцали и десять новых светляков, расположившихся в разных частях рисунка, который уже занимал гораздо больше места на коже, чем это было раньше.
– Одиннадцать, – изумленно произнес Вир и взлохматил непослушные волосы на голове, запустив в них пятерню. – Одиннадцать!
Нэ была права. «Букашка» все-таки пригласила
Глава третья
Выбор некроманта
– Ищи меня в мире Трех Солнц и Двадцати Лун, – сказал умирающий таувин.
– Как я тебя найду? – глотая слезы, спросила молодая указывающая.
– Слушай ветер, поющий в перьях д’эр вин’емов, смотри, куда падают звезды, спроси у реки, отражающей закат, коснись клевера, и запах цветущих яблонь будет твоим ключом. Теперь ты знаешь дорогу, и мы сможем встретиться. И будем вместе.
– Всегда?
– Всегда.
– Рыба полосатая, – произнесла Лавиани. Затем подумала немного, задрала голову и, набрав в легкие побольше воздуха, заорала так, что зазвенело в ушах:
– Ры-ыба-а полосата-ая.
Легче, разумеется, не стало. Крик, подхваченный свежим пьянящим ветром, полетел над концом плоской равнины, заросшей распускающейся жимолостью, к бору с зонтичными соснами. Несколько испуганных птиц вспорхнули в небо.
– Рыба полосатая… – в третий раз, уже совсем тихо повторила женщина, провожая их взглядом. – Я бы тоже так хотела.
Она услышала шаги и раздраженно вздохнула:
– Мальчик, разве старая женщина не может немного побыть в одиночестве?
– Тебя не было несколько часов. – Тэо осторожно присел на мшистый плоский камень, с удовольствием вытянул ноги. – Я начал волноваться.
– С утра меня все жутко раздражает. – Ее ничуть не тронули слова о беспокойстве за нее.
– Я прекрасно слышал твое негодование.
Она почувствовала в его словах улыбку и нахмурилась.
– «Все раздражает», означает: «в том числе и ты».
– Твой ботинок…
– А-а-а, – ядовито протянула Лавиани. – Ты заметил.
Она приподняла левую ногу и пошевелила ступней. Подошва отвалилась, держась лишь на лоскутке возле каблука, и ботинок раззявил «пасть», усмехаясь.
– Можно перевязать его веревкой.
Лавиани, услышав подобное предложение, посмотрела волком:
– Шею бы тебе перевязать веревкой, умник.
Затем она села на землю и стала дергать шнурки.
– Мы очень долго в дороге, – сказал Тэо. – Обувь разваливается, одежда рвется.
Тут сойка склонила голову, признавая правоту его слов:
– Мы похожи на жалких бродяг. И для живности вокруг, полагаю, воняем за лигу. Охотиться становится не так-то просто. Ну и когда выйдем к людям, нас вполне могут побить камнями. На всякий случай. Я бы именно так и сделала.
– О. Я не сомневаюсь. – Он не счел нужным прятать улыбку.
Лавиани покосилась на акробата.
– Так бы и сделала. Нечего ходить поблизости от меня всяким голодранцам. Чуть зазеваешься, и они упрут то, что плохо лежит. – Сняв ботинок и одарив его взглядом, полным ненавистного презрения, она произнесла: