Тьма надвигается
Шрифт:
Ванаи шагнула в кухню. Там на стене висел терракотовый барельеф, изображавший толстопузого бесенка с огромной пастью. Ее предки во времена империи полагали, что так выглядит демон прожорливости. Тщательные магические исследования с тех пор достоверно показали, что такого демона не существует. Ванаи результаты исследований были глубоко безразличны. Ей барельеф нравился. Если бы демон прожорливости существовал на самом деле, именно так он и выглядел бы.
Если бы демон прожорливости существовал на самом деле, он отворотил бы нос от скудных припасов
Бривибас не заботился о том, что ест, – а порой и о том, ест ли вообще. Разум его правил телом безраздельно. Ванаи иногда жалела, что устроена иначе. Дед ожидал от нее такого же самоотречения, хотя и гневался на тех, кто судил об окружающих по себе. А вот Ванаи любила вкусно поесть. Поэтому девушка взялась за стряпню, как только подросла настолько, что смогла достать до плиты. И, пока не началась война, неплохо справлялась с этим делом, невзирая на бедность.
Теперь… теперь даже за деньги не всегда можно было раздобыть еды. Становые караваны везли то, что приказывали альгарвейцы, а не то, в чем нуждались города и деревни покоренного Фортвега. Рыжики забирали себе все, что приглянется. В боях многие фермы оказались разрушены, а крестьяне погибли или попали в плен.
При мысли о том, что случится дальше, Ванаи становилось страшно. На ее памяти в Фортвеге не случалось голода, но она читала о нем в летописях. Если так пойдет и дальше…
В дровяном сарае и ящике для угля тоже было пустовато. Особенно тяжело становилось доставать уголь. Могло вскоре так случиться, что у них останется еда, но не на чем будет ее приготовить.
Поглощенная столь мрачными размышлениями, Ванаи не услышала, как в кухню вошел Бривибас.
– А, вот ты где, внучка, – промолвил он.
– Вот и я, – покорно согласилась Ванаи.
– Я, – пробормотал дед, – стремлюсь поступать в твоих лучших интересах. Может быть, не всегда верно, но всегда с мыслью о твоем благе.
Не без удивления девушка осознала, что дед пытается – на свой чопорный лад – извиниться.
– Я понимаю, дедушка, – ответила Ванаи.
Спорить с Бривибасом не было проку. Кроме того, увидеться с Эалстаном она теперь сможет разве что случайно. Рано или поздно Бривибас поймет это сам и, если повезет, перестанет донимать ее.
– Нарезать вам хлеба с сыром? – спросила она, надеясь отвлечь деда от мыслей о фортвежском юноше.
– Нет, не трудись. Я не голоден, – ответил Бривибас.
Ванаи кивнула; у деда редко просыпался аппетит. И тут, к ее изумлению, старик просиял.
– Я уже рассказал тебе вчерашние новости?
– Нет, дедушка, – отозвалась Ванаи. – А что за новости? До Ойнгестуна они добираются так редко, что я была бы рада почти любым.
– Мне пришло письмо из редакции екабпилсского «Журнала каунианской археологии», – ответил старик, именуя Громхеорт старинным имперским именем. – Сообщают, что альгарвейские оккупационные власти вскоре позволят им возобновить
– Это действительно добрая весть, – согласилась Ванаи.
Лишенный возможности печататься, Бривибас был еще капризней обычного. Кроме того, от безделья он пытался проследить за каждой мелочью в доме.
– В общем и целом добрая, – отозвался старик и возмущенно добавил: – Если не считать того, что отныне статьи должны быть поданы или на фортвежском, или на альгарвейском. Письма на классическом каунианском, истинном языке науки, по приказу оккупантов приниматься не будут.
Ванаи вздрогнула, хотя на кухне было тепло.
– Какое право имеют рыжики запрещать наш язык? – спросила она.
– Право, которое понимают лучше всего, – право завоевателя, – безрадостно отозвался Бривибас и вздохнул. – Я уже много лет не пытался всерьез воспользоваться своими знаниями фортвежского – кому бы пришло в голову утруждать себя, когда существует каунианский язык? Полагаю, однако, что мне придется напрячь память, если я собираюсь и дальше передавать плоды своих исследований ученому сообществу.
Мысль о том, что ученое сообщество обойдется без плодов его исследований, старику в голову не приходила.
Не успела Ванаи ответить, как с улицы донеслись крики и топот ног. Девушка глянула в кухонное окошко – не более чем щель в стене, предназначенная для того, чтобы пропускать воздух, а не демонстрировать пейзаж за окном. Фортвежцы, вне зависимости от происхождения, предпочитали зрелище собственного дворика виду унылых улиц. Мимо промчался белобрысый парень. Он улепетывал так, словно от этого зависела его жизнь – да так оно, верно, и было, потому что по пятам за ним топотали с жезлами наперевес альгарвейские солдаты.
– Стоят! – орали они то на своем языке, то на фортвежском.
Один припал на колено, чтобы прицелиться в убегающего, но тот, должно быть, метнулся за угол прежде, чем солдат успел направить на него оружие, потому что альгарвеец тут же вскочил со сдавленным проклятьем.
– Стоят! – гаркнул его товарищ снова, и оба ринулись вслед беглецу.
– Интересно, что он натворил? – подумала Ванаи вслух. – Да и натворил ли?
– Вероятно, нет. – Голос деда прозвучал печально. – Там, где дело касается альгарвейцев, преступление более не является необходимым условием наказания.
Ванаи кивнула. В этом она уже успела убедиться.
Бембо вышагивал туда-сюда по лужайке напротив муниципальной арены Трикарико. Хотя день выдался прохладный, по лицу жандарма ручьями стекал пот. Усы намокли и грозили обвиснуть, будто с них сошел воск. Толстопузому жандарму уже много лет не приходилось ходить в строю.
Сержанту-инструктору было на это наплевать.
– Пожри вас силы преисподние! – взвыл он в истерике, даже по альгарвейским меркам великолепной. – Я вам рога ставил! Я вашим папашам рога ставил, если вы только знаете своих папаш!