Шрифт:
Лера, поудобней устроившись на стуле и расставив на столе флакончики с лаками, задумчиво вздохнула, положила на скатерть руки ладонями вниз, придирчиво осмотрела ногти. Потом её взгляд упал на расписание занятий детей, прикреплённое к холодильнику, скользнул по графику матчей и тренировок. И внутри всё сжалось.
– Надоело! Как же всё это надоело! – пробурчала она, схватила пилочку и, закусив губу, стала аккуратно подправлять маникюр.
Зазвонил телефон, Лера быстро ответила:
– Да! Алло! Анька, ты?!
Женщина даже взвизгнула от радости, вскочила, заулыбалась.
– Приехала? Ну молодец же! Умничка! – лепетала Лерка. – Когда встретимся? Мои? Мои… Ну… А что мои?
Лера опять уселась за стол, запахнула поплотней халатик и, уверенно кивнув, поставила перед собой баночку с ярко–красным лаком, потом, представив его на своих ноготках, отставила обратно, взяла тёмно–вишнёвый с блёстками.
Включив музыку в наушниках, она замурлыкала, орудуя кисточкой…
За спиной хлопнула кухонная дверь, перед Леркой выстроилась маленькая команда – два её сына, десяти и двенадцати лет от роду, и муж Николай, огромный, широкий во всех местах мужчина, грозный, с бородой и усищами. Лера, застыв на миг и почувствовав, что на неё смотрят, подняла глаза и, резко дёрнувшись, разлила на скатерть весь свой тёмно–вишневый, с блёстками, лак.
– Это чтоооо?! – уставилась она на стоящих перед ней людей в противогазах. – А мне? Надо бежать? Мы горим? Коля, а как же я?!
Николай сдернул с головы защиту, распахнул форточку, кивнул сыновьям, чтобы вышли. Те, толкаясь в дверном проёме плечами, послушно ретировались и прикрыли за собой дверь.
– Лер, заканчивай это! Каждый день ты перекрашиваешь свои ногти. Каждый, я повторю ещё раз по слогам, каж–дый день! Ты не осьминог, Лера! Ты не паучиха, у тебя не сто рук и ног! Десять ногтей могут как–то пожить недельку без метаморфоз? Или нет?! У меня слезятся глаза, у меня в горле всё чешется от этого! – Коля ткнул пальцем в ярко–вишнёвую лужу на столе, источающую резкий, характерный запах. – Ребята тоже дышат этим! Ты нас травишь, Лерка! Что происходит?! Тебе нечем заняться? Может, болезнь какая? Ну давай обои в квартире тоже каждый день переклеивать. И машину менять…
Лерка, стараясь кое–как запихнуть обратно во флакон уже подёрнувшийся пленочкой лак, орудуя кисточкой и пачкаясь, смущенно пожимала плечиками, отводила глаза. А потом, топнув, вдруг подняла голову, глядя снизу вверх на громилу–мужа.
– Да, и что?! И крашу! А что я ещё тут у вас вижу? Какие у меня радости? Каша по утрам и спагетти по вечерам? На выходных игры, эти бесконечные игры. Шайба, ворота, всё мельтешит, я ничего не понимаю, но ору, потому что орут все, я вскакиваю, потому что все вскакивают, а я ведь ничегошеньки не вижу! У меня зрение, Коля! А я очки не хочу носить! Я в них некрасивая! А с ногтями я красивая, понимаешь?! И ты давно не замечаешь этого! Ты!.. Ты!.. И уеду я от вас! Запах им не нравится? А мне с оравой мужиков жить не нравится: еда сначала есть, а потом сразу нет, чистота есть, а потом тоже её нет. И так каждый день, Коля! А у меня работа, у меня ответственный пост, документы, я должна же как–то это вывозить, а я уже не вывожу. Всё. Ну вот… Ещё и ноготь сломала… Нет, Николай, вы как хотите, а эти выходные без меня.
– Лера! Ну ты чего? Ты просто попей кофе… Сделать? Или вот, возьми конфетку. Хочешь «Батончик»?
– Не хочу я никаких конфет, и кофе не хочу, я устала, понимаешь?!
– Ну и отдыхай, кто мешает–то? Сиди и отдыхай. Только убери ты возюкалку свою! Ради Бога, убери! Запах глаза режет! И выкинь их все, не надо больше лака в нашем доме. И в салоны эти не ходи, не трать деньги,
Он сгрёб жену, приподнял, стараясь не испачкать джинсы в вишнёвом лаке, вытянул губы трубочкой, ожидая, что Лерка ответит на его поцелуй, но жена только покачала головой…
– На место поставь меня, – тихо попросила она. – Аня вернулась, я к ней поеду. На пару дней. Мне надо.
– Но… Лер, не ко времени сейчас это. Раз приехала, то пусть подождёт, освоится пока дома, а ты с нами… Ребята же биться будут!
– Нет, мне надо. Бейтесь без меня.
Валерия отвернулась, сложила руки на груди, уставилась в окно.
Николай, помычав рядом, махнул рукой.
– Делай, как знаешь… Но как–то это не по–семейному… Аня… И чего она приехала?.. – бурчал мужчина, выходя из кухни, расчихался на пороге, охнул, приложившись плечом к дверному косяку, оглянулся, не пожалеет ли его Лерка, но та, закусив губу, гордо и отрешённо смотрела в окно…
***
… Аня вернулась в родной город, в свою квартиру, так ничего и не добившись в жизни. Несколько лет назад она уехала покорять Питерскую публику, играть в театре, мечтая о главных ролях, поклонниках, о том, как будет прохаживаться по Невскому и раздавать автографы, как в её личной гримёрке всегда будут букеты цветов… Но ей давали лишь скучные, малозаметные роли, платили тоже весьма посредственно, жила она в общежитии. Аня, поняв, что денег не хватает, пыталась найти себя в проведении праздников, сначала взрослых, где надо было сделаться массовиком–затейником и весело шутить, глядя, как публика ест и танцует, потом подающая надежды актриса «скатилась» до утренников и детских дней рождения, облачившись в ростовые куклы и прыгая в поту перед малышами… Она поняла, что достигла своего потолка, дальше – только ползти по дороге, мимо уже известных, виденных сто раз домиков, улиц, светофоров, трясти накладными кудельками или стоять в виде торшера в какой–нибудь авангардной постановке неизвестного режиссёра… Питер не принял Аньку, слишком она для него оказалась простоватая, легкая, «без изюминки».
– Вас таких много, – пожала плечами гримёр, слушая стенания юной актрисы, – а ролей мало, сцена не резиновая. И ведь всем подавай первый план, всем слова, реплики нужны! А вот мой отец, царствие ему небесное, лакеев играл, не гнушался, и был счастлив!
Гримёрша наклонилась, подрисовала Аньке усы, поправила что–то в причёске и кивнула:
– Ну, публика ждёт, будь смелей, акробат!
Это была последняя роль Анечки на Питерской сцене – роль скрюченного старичка, то и дело прохаживающегося по сцене и стучащего в нужных местах палкой о дощатый пол.
– Извините, Ларикова, но мы вынуждены… Войдите в наше положение…– вызвал Аню директор театра сразу же после спектакля, прятал глаза, перебирал бумаги, лежащие на столе.
– Я не поняла, что вы вынуждены, Петр Акимович? Говорите прямо, я устала очень, хочется домой.
Аня кивнула на часы за спиной сидящего в кожаном кресле мужчины. Большие, с маятником, стеклянной дверцей и бронзовым растительным орнаментом по корпусу, они лениво двигали стрелками, перебегая от одной римской цифры к другой.