Толераниум
Шрифт:
Миша сухо сообщил:
– Мне все доложат. Если ты и правда нам нужен, получишь постоянное место.
Он обогнул благодушного Растамана и отправился на второй этаж, думая, что Георгия было бы неплохо причесать и приодеть. Надо Ковригину сказать, чтобы занялся. Заодно научит протоколу – чтобы служил, как эти все.
Спичрайтеры писали Мише зажигательные речи. Политтехнологи помечали в текстах, какими жестами и позами отправлять должный посыл во время выступления. Ораторское мастерство он успешно усвоил на курсах. Единственным минусом была его телесная выразительность. Коуч говорил, что маме следовало бы отдать Мишу хотя бы ненадолго в спортивную секцию, тогда
– А я смог бы стать олимпийским чемпионом?
– Конечно, – ответила мама. – Но зачем?
Если бы тогда он знал, к чему его готовят эти две милые, хорошо продумавшие свою стратегию, умные и коварные тетки. Если бы тогда нашелся друг, который открыл бы ему глаза…
Горящий холодной яростью Мишин взгляд вспоминался Лауре как навязчивый кошмар. Взгляд как будто жил сам по себе, отдельно от Миши. Лаура поежилась, сбрасывая с себя противное ощущение. Виктор, кто такой этот Виктор? Куда он втягивает Мишку?
Прокручивая в телефоне переписку, она наткнулась на фотографии из Игнатьевского. Единственное, что она точно знала – Виктор живет там.
Главные ворота в особняк находились от нее на расстоянии не более пятидесяти метров. Если весь предыдущий путь Лаура проделала не чуя под собой ног, сейчас к ее лодыжкам будто кто-то привязал пудовые гири. Лаура остановилась, сняла темные очки и капюшон, сообразив, что они только привлекут к ней внимание. Она не могла сдвинуться с места, чтобы преодолеть эти несчастные пятьдесят шагов. В небе заверещали птицы. Лаура загадала, что пойдет дальше, как только стая скроется из поля зрения. Стая перелетных птиц как по команде облетела стороной небо над Игнатьевским домом. Лауре стало неприятно. Она посмотрела на особняк, который вовсе не производил впечатления обжитого уютного поместья, как рассказывал Миша. Наглухо закрытые ворота, темные окна, завешенные шторами, ни единого звука изнутри – все это, скорее, свидетельствовало о том, что в доме нет ни души. И давно не было. Чем дольше Лаура смотрела на особняк, тем более нелепые образы приходили ей в голову. Лаура тряхнула головой, сбросив с себя наваждение, и направилась к воротам. Она подергала калитку, но та оказалась закрытой на засов. Тогда Лаура увидела щелочку между створками ворот, будто проделанную специально для осмотра территории.
– Я ждал вас. Может, зайдете?
– Да Миша уже к вам зашел. Выйти никак не может.
– Значит, не так здесь и плохо. Посмотрите, как все цветет.
Он улыбнулся. Лаура шагнула в ворота. В красных закатных лучах территория Игнатьевского дома выглядела фантастически: пальмы, кусты, деревья и цветы, обагренные красным закатом, казались живыми существами. Вопреки законам природы пышно цветущие кусты благоухали ароматами. Но еще более фантастически выглядела жирная молодая сирень, хотя заморозки могли нагрянуть в любой момент…
Лаура отыскала глазами холмик, покрытый густой серой шапкой.
– Похоже, мышецвет любите больше всего? Вон как распоганился…
Виктор согласился:
– Да. У меня всем хорошо. Вот и миддлемист растет, а говорят – два экземпляра на планете сталось. Хотите, поделюсь?
– Я не за этим сюда пришла, – твердо сказала Лаура. – Я тебе Мишу не отдам.
Казалось, время замерло и каждая секунда громко отсчитывается ударами невидимых часов, которые живут прямо у Лауры в висках. Виктор ледяными глазами смотрел сквозь нее и по-прежнему улыбался.
–
У Лауры в груди образовалась пустота, она едва смогла вдохнуть.
– В каком смысле?
– В самом широком. Поздно! Вам пора.
27
Город постепенно привыкал к новому облику и суетливому пикетному антуражу бывшего Дома детского творчества. В народе за объектом укоренилось прозвище «Дом терпимости», потому что Дворец Толерантности звучало не по-русски и даже не по-английски. Слово «Толераниум» вообще казалось названием какого-то аквариума, океанариума или даже серпентария. Обитатели «Дома терпимости» получили прозвище по статусу: «терпилы». Старожилы Венецка презрительно ухмылялись – и это пройдет. Андеграундеры, дауншифтеры и городские службы ремонта дорог вообще не заметили обновлений. Зато сектанты и коучи радостно поддерживали появление в городе передовой заморской структуры.
Альберт и Виктория Павловна, проходя мимо сияющего огнями здания, иногда останавливались.
Оба считали, что по сравнению с предыдущей деятельностью в текущую вовлечено куда больше народа.
– Они и сайт свой завели. Видел бы ты, что они там пишут! И самое главное, никто им не возражает. Видно, позиция выстроена с такой иезуитской логикой, что с ними в спор никто не вступает… Не решается.
– А может, нормальные люди просто понимают, насколько это ничтожно, и не считают нужным оспаривать очевидную чушь? – Альберт вглядывался в митингующую толпу.
– Смотри, Вика, наш студент Кирпичников только что вышел из толпы сторонников прогресса.
Кирпичникова было трудно не заметить. Богатырское сложение и своеобразная внешность привлекали внимание. Он был непривычно задумчив. Ему не понравилась ни одна девушка из толпы. Плохо, но с другой стороны – может, он вылечился…
Пребывая в искреннем уважении к женскому полу, Кирпичников все-таки в душе хранил верность своей избраннице. Он точно знал, что в Шухрани его ждет невеста Аленка Брылева. Женская политика Кирпичникова не позволяла ему каких бы то ни было отношений, кроме однократного традиционного секса. Внимание Кирпичникова привлекла стайка смеющихся девушек. «Может, еще и не вылечился», – подумал он и направился к цели.
Дорогу к девчонкам преградил Альберт. Вовка остановился. Альберт молчал, пытливо заглядывая в глаза Кирпичу.
– Вы тоже с ними?
– С кем с ними? – удивился Вовка.
– С толеранами?
Кирпичников настолько искренне рассмеялся, что напряжение Альберта улетучилось. Его глаза прояснились, и он с облегчением улыбнулся.
– Май френд, – пошутил Володя. – У меня нет таких офигенных целей, как у всех. Я не понимаю половины того, что эти ребята между собой обсуждают! И эту толесраность я в гробу видел! Да, у меня есть свои вопросы: я, типа, феминист. А у них девушки и правда очень свободные, отзывчивые и толерантные. Это меня сильно выручает, хоть и стыдно. – Кирпичников пригорюнился.
Альберт, наоборот, обрадовался.
– Даже и не знаю, чего вам пожелать. Удачи или неудачи.
Виктория Павловна аккуратно взяла Альберта под руку и потянула его за собой.
– Абсурд какой-то, – сказала она. – На наших глазах переворачивается мир, а мы просто гуляем…
Робкий и почтительный стук в дверь Мишиного кабинета мог означать только одно: случилось нечто чрезвычайно важное. В проеме двери одновременно стояли Ковригин и Полковник. Полковник издалека, но громко и четко доложил: