Толераниум
Шрифт:
Похоже, она не собиралась отчаливать – уставилась на него, как одурманенная. И пищит, или что-то вокруг нее пищит… Странно все это. Миша приблизился, прислушиваясь к звукам. Лаура просияла и осторожно сняла полотенце с картонной коробки. В коробке барахтался малюсенький щенок. У Миши на пару секунд сперло дыхание, он так обрадовался, что у него теперь есть собака. Ему захотелось прижать щенка к груди и прыгать с ним от радости.
– Найди ему место, – очень тихо, почти шепотом, сказала Лаура.
«Они придумают, как вернуть тебя на место», – тут же вспомнил Миша слова Виктора. Как она мастерски
Им овладела не просто злость и даже не ненависть. У Миши возникла непреодолимая потребность уничтожить Лауру прямо сейчас. Он ощутил такую мощь, что мог бы перевернуть мир. Он развернул тетушку в нужную позицию без малейших усилий. Пускай знает свое место, пускай знает свое место, пускай знает…
Миша пошел в душ, оставив Лауру лежащей на столе лицом вниз. Собака мерзко скулила в коробке.
Бывший прапорщик по кличке Полковник понимал, что занимаемая должность доверенного лица гораздо круче, чем вахтер или швейцар. К тому же работа в Толераниуме открыла ему глаза на новые тенденции. Стоило присоединиться к зарубежному прогрессу, как ситуация в семье наладилась, теща стала покладистой, и собственные принципы, в общем, не поменялись и даже стали более гибкими. Теперь он – уважаемый и обеспеченный человек с полномочиями, от него многое зависит на работе и дома. Словом, живи да радуйся!
Но изредка Полковник страдал муками совести. Мешали пережитки прошлого. Простые жизненные ценности серьезно буксовали, когда Полковник находился на рабочем месте. Например, никто не дал Полковнику инструкций, как вести себя с пожилыми людьми, которые приходят в Толераниум отстаивать свои права.
Седовласый благообразный старичок с палочкой тревожно околачивался возле окошка бухгалтерии. Периодически он робко постукивал в закрытую створку и, нетерпеливо притаптывая, ждал реакции. Наконец окошко отворилось, и в него высунулась крысиная мордочка паренька-кассира.
– Дедуль, чего хотел? – пропищал кассир, сохраняя высокомерное выражение лица.
– Дык деньги за камингаут.
Крысеныш повертел головой.
– За что?
– За камингаут, – настойчиво повторил дед. – Ты не думай, я по иностранным языкам отлично говорю. Учил ваш английский в школе. А немецкий мне папаша объяснил. В газете вашей обещали, что если признаешься публично, что ты гей, то дадут выплату. Вот! – Дед протянул смятый листок бумаги. – Добровольное признание.
Крысеныш захохотал. Сквозь его смех до обескураженного старичка донеслись обидные фразы о том, что камингаут в таком возрасте может быть оплачен, только если дед уже подобрал себе молодого медийного мужа, которому оставит выплату в наследство. Или если дед известный на весь мир актер, режиссер, на худой конец – футболист.
– А так, на общих основаниях могу предложить только скидку на похороны в размере пяти процентов. Выписывать? – Крысеныш, высунув голову из окна, глумливо смотрел на деда.
Старик не на шутку расстроился, скорее, по причине обмана, чем по причине своей медийной безвестности. У него покраснели глаза и раздулись ноздри. Потоптавшись еще немного возле ржущего кассира, он вдруг ловко схватил того за вихрастый
– Тем более – мужик! Понял? – Старик отпустил голову воющего кассира и легкой походкой, почти не опираясь на посох, отправился вон. По пути он обозвал непристойными словами Волю Нетребо, Еремея Василькова, а Полковнику, кроме того, еще и угрожал своим боевым посохом.
В этот момент Полковник серьезно задумался о расширении своих полномочий: за дисциплиной в учреждении никто не следил. Коллектив подобрался разношерстный. На втором этаже соблюдался хоть какой-то порядок, на первом – полный бардак. Сам Полковник разместился на первом, чтобы не привлекать лишнего внимания и владеть информацией. Он прекрасно видел, что далеко не все работники, особенно внештатные, испытывают удовольствие от работы. Но денег хотят все. И это объединяет. Работу любить не обязательно. Любить можно только зарплату. Разве сантехник, даже хороший, любит унитаз? На взгляд Полковника, в мощной, но молодой организации не хватало твердой руки. Бардак и крики постоянно сопровождали повседневную жизнь толеранов. Субординацию никто не соблюдал, каждый боролся только за свои интересы, и даже его, приближенного к Толеранину Первому, старожила, подвергали насмешкам и критике.
– А чем это занимается наш Полковник? – медоточивым голосом начинал Растаман, обращаясь к Воле Нетребо.
– Аналитикой, – не отрываясь от монитора, бурчал Полковник.
– И чьи же там анализы?
– Знамо дело, писунчиков. Пишут черт-те что про нас. Ну, ничего, они ко мне еще за аккредитацией придут.
Георгий с Волей обменялись многозначительным глумливым взглядом.
– Видать, туда метит наш аналитик, – тыкая пальцем вверх, заявил Воля. – Говорят, из Толераниума непрофильных выгонять будут. Как устаревший элемент.
– Выгонять и еще – бить, – поддакнул Георгий.
– Полковник, а ты ведь у нас и есть устаревший?
– Никак нет, – равнодушно отозвался полковник. – Ориентация моя устаревшая, без всяких цветов. Но тогда это нормальным было.
– И что ж ты до сих пор не перекрасился?
– По причине полной невозможности. Потому как половой пенсионер.
– И кто ж тебе такой диагноз поставил?
– Жена. А я с радостью согласился.
– Ладно, не расстраивайся, я тебя утешу, – закатив глаза, паясничал Нетребо.
– Я и не расстраиваюсь, просто умеренно вам сочувствую.
– Это как? За что?
– Тяжело вам, голубым и наркоманам. А скоро и того хуже будет.
– Ты что это, старик, нас пугать вздумал?
– Может, я и старик, но пока что всех здесь пересидел. – Полковник чуть подумал. – И вас пересижу.
– «Пересижу», – передразнил Нетребо. – Куда мы денемся-то? Ты к чему клонишь, Полковник?
– Вы, товарищи, в группе риска. Естественная убыль. И это помимо войны, вирусов, алкоголя и интернет-зависимости.