Толераниум
Шрифт:
– Уж в современной войне наше поколение точно победит! – взвился Воля.
– Война ваша никогда не закончится. Сейчас демобилизация – это смерть. От компьютера отошел – почти умер. Виртуально выражаясь… – не отрываясь от монитора, спокойно произнес полковник. – Вам на пятки наступают педофилы, зоофилы и прочие некрофилы с вегетарианцами. И каждый на первое место метит. На всех первых мест не хватит. Вы еще к натуралам за защитой придете.
– Слушай, не такой ты простой, каким кажешься. Ты не засланный казачок, часом? – Воля с недоверием оглядел Полковника.
– Да какой же я засланный? –
32
Лаура не могла понять, сколько времени провела не выходя из дома. Она все время лежала на диване, уставившись в одну точку, поднимаясь лишь затем, чтобы сварить крепкий кофе. Голова казалась огромной и пустой, сердце выросло до такого размера, будто собиралось вырваться из грудной клетки, информация извне не воспринималась. Что будет дальше и как ей жить, она даже представить себе не могла. Ей хотелось надолго зажмуриться, впасть в кому, отключить мозг, чтобы все это оказалось далеко позади. Миша пропал без вести, а то животное, которое пришло ему на смену, – это зверь из преисподней. Софочке она никогда не расскажет о том, что произошло, это убьет ее на месте. Вообще никто и никогда не должен узнать о случившемся. А сейчас ей надо любой ценой пытаться сохранить рассудок, терпеть и ждать.
Лаура открыла глаза. Над ней с сосредоточенным видом стоял Баринов и щупал ее лоб. Встретившись с ней глазами, осклабился.
– Температуры нет. Давай поднимайся, – требовательно произнес Баринов.
– Отстань, – отмахнулась Лаура и, накрывшись пледом с головой, повернулась к стенке. Меньше всего она хотела видеть кого-либо, тем более – Баринова. Ухватив ее за плечи, он встряхнул ее и усадил на диван.
– Как ты сюда попал? – испугалась Лаура.
– Легко.
– Я забыла закрыть дверь? – Лаура даже не удивилась своей беспамятности.
– Нет, это я не забыл, как открывать двери подручными средствами. Опыт девяностых. – Он бесцеремонно открыл шкаф и, порывшись, извлек оттуда старую теплую куртку, брюки и свитер с высоким воротом. – Вот. Не замерзнешь. Погода хорошая. Дождя сегодня нет. Вылезай из берлоги, пойдем с тобой прогуляемся.
– Я не хочу.
– Я лучше знаю, что ты хочешь, – грозно произнес он. – Одевайся. Я бы тебе помог, но ты же откажешься.
Он прошел на кухню, бесцеремонно влез в холодильник и начал там шарить. Лаура слышала, как то и дело щелкала дверца холодильника. Зачем он туда полез? Что ему там надо? Что он вообще делает в ее доме? Они не друзья и не любовники, никогда ими не были и не будут. Вдобавок он прекрасно знает, что она его едва переносит.
Не понимая почему, но она подчинилась ему и начала одеваться. У нее не было сил прикрикнуть на него или попросту выставить за дверь. Время, проведенное в полной изоляции, вытянуло из нее все силы и все соки. На смену отчаянию пришли бессилие и отупение.
Погода вовсе не была хорошей. Моросил мелкий дождь, было зябко, серо и противно.
Они прошли мимо торгового центра, свернули на аллею Славы, и только там он слегка сбавил темп.
– Я тебя не слушаю, – призналась Лаура.
– Я знаю, – сказал он и продолжил свой рассказ. Как в середине девяностых он скупил и раскрутил химчистки, как все переоборудовал и половину помещений сдал в аренду и, наконец, что именно он придумал название сети: химчистка «Белый лебедь». Понятно и мило. Тогда он не знал, что под этим названием давно существует учреждение с другими функциями. Хотя как посмотреть…
– Я устала, – перебила Лаура занимательного рассказчика.
– Да ничего ты не устала, – небрежно отозвался Баринов. – Тебе так кажется потому, что у тебя ноги кривые.
– Что? – опешила Лаура. – У меня? – Ей захотелось съездить ему по физиономии, развернуться и уйти. Но сейчас без поддержки она не дойдет и до угла, а он этим пользуется. Ей и без того тошно, а с ним еще тошнее. Вломиться в ее дом с воровской отмычкой, вытащить в собачий холод на улицу, изложить свою биографию с самого момента зачатия, а после этого обозвать кривоногой? Это просто издевательство. Мстит за то, что она его отвергла. Наслаждается ее жалким видом. Лаура знала, что выглядит не лучшим образом. Лицо отекшее, глаза заплывшие, волосы торчком. Зачем вдруг он заявился к ней домой? Вдруг он что-то пронюхал? Нет, этого не может быть. Но с чего это вдруг он так осмелел?
– Только косоглазый злобный хам может назвать мои ноги кривыми.
Баринов стиснул ее руку еще сильнее.
– Ну, может, не кривые, но слегка кривоватые, – самодовольно ухмыльнулся Баринов. – Не злись, тебе это не идет. У тебя и без того видок еще тот. – Он искоса смерил ее взглядом и снова хмыкнул.
– И вид у меня не тот, и ноги кривые, – перечислила Лаура. – Так чего ж ты выгуливаешь меня? Что ты от меня хочешь?
– Жениться.
– Что?
– Жениться, говорю, на тебе, – произнес он буднично, без малейшего смущения. – Без меня ты пропадешь.
– Как же я до сих пор без тебя не пропала? – съехидничала Лаура.
– Вот именно, до СИХ пор! Так что соглашайся.
– Ни за что!
– Да я ничего и не требую у тебя! Наоборот – предлагаю! – Он не собирался сдаваться. – О таком, как я, только мечтать можно. Я умный, надежный, богатый и никогда не разорюсь. Разоряются дурни азартные да идиоты добренькие. Сначала шикуют, деньги прогуливают, а потом в психушке лежат или в автосервисе машины моют. И вдобавок спиваются. Я вот не сопьюсь.
– Жадность не позволит, – поддела Лаура.
– Жадность еще никого не разоряла, – заметил Баринов и продолжил: – Ты что, думаешь, невеста завидная? Не уверен. Детородный возраст от тебя ушел, с характером тебе, прямо скажем, не повезло. Если честно, дети мне и не нужны – здесь у тебя минус, переходящий в плюс. У меня уже есть парочка, больше такого пожизненного обременения мне не надо. Любить их приходится, хотя толку от этой любви никакой – сплошной убыток…
Они остановились у светофора, когда к Баринову обратился тощий, интеллигентного вида бомж: