Только для девочек
Шрифт:
Или писатель Корнилов. И Валентин Павлович. И мой папа.
Но есть и другие люди. Такие, что стараются взять побольше, а дать поменьше. Способные даже на преступление, чтобы получить побольше. Как Соколов, который убил Колиного папу.
Нет, я понимаю, что они не все преступники. Они могут просто ничего не давать другим. Или давать очень мало. Из-за своей жадности, ограниченности, из-за того, что живут в еще несовершенном обществе.
Но мир после них лучшим не становится. Иногда он, наверное, даже теряет что-нибудь из того хорошего, что имел.
Конечно, людей нельзя, как четное число, разделить на две
— Оля, — позвала негромко Вика и, не поворачивая головы, попросила: — Дай мне книжечку… этого Августа Иванова. Хочу почитать.
Я ей протянула через проход между нашими кроватями тонкую голубую книжку стихов.
Глава пятнадцатая
Мне казалось, что я хорошо знаю Киев. Могу даже водить экскурсии. Город-сад. С историческими Золотыми воротами. С историческим Софийским собором и не менее исторической Лаврой, о которых во всем мире рассказывают учителя на уроках истории.
С историческим заводом «Арсенал», на стенах которого остались углубления от пуль и снарядов времен революции и времен Великой Отечественной войны. Эти углубления никто не замазывает, ими гордятся. А на «Арсенале» теперь делают очень хорошенькие, но и очень дорогие фотоаппараты.
Чем еще славен Киев? Музеями. Театрами. Пляжами. Каштанами, сквозь которые проглядывают памятники.
Но сейчас я узнала, что существует еще и другой Киев. Город, известный своим травматологическим центром. В центре этом нет ничего исторического. Он младше меня. Сейчас он называется просто травматологический центр, но всем понятно, что, когда академик Деревянко умрет, он будет называться травматологический центр имени академика Деревянко.
И странно думать, что пройдет время, и про академика Деревянко и его травматологический центр тоже будут рассказывать в школах и на уроках истории. Интересно, сообщат ли учителя своим ученикам, что академика Деревянко за глаза между собой все называли Светило.
Я лежу на кровати, на спине, с задранной кверху ногой, к ноге подвешен груз, — шестнадцать килограммов, это целый пуд. Пуд этот вытягивает мне ногу так, чтоб в ней все правильно срослось и ничего не деформировалось, и я чувствую себя настоящим историком-летописцем.
Как Нестор-летописец собирал сведения для своей летописи? Слушал, наверное, все, что ему рассказывали друзья и знакомые, сопоставлял факты, отбрасывал менее достоверные, выделял те, что казались ему главными. Конечно, при этом, как замечательно отметил Пушкин в монологе Пимена:
Немного лиц мне память сохранила. Немного слов доходят до меня…Так и до меня на этой кровати доходит немного слов. Но кое-что доходит. От Олимпиады Семеновны. Она тут с первого дня. От нашего заведующего отделением Валентина Павловича Попова. От писателя Павла Романовича Корнилова — он знакомый Светила, был с ним в Англии. От моего папы — он всегда и обо всем знает много интересного. И, главное, от медсестры Анечки, очень молоденькой, очень веселенькой и очень говорливой. Еще никто и никогда, наверное, не слышал, чтоб она молчала две минуты подряд. Она сама уверяет, что разговаривает даже во сне. И что поэтому ей первой дали отдельную комнату в общежитии для медсестер.
От
А вот с травмами человечество никогда не справится.
Олимпиада Семеновна говорит, что великий хирург Пирогов назвал войну травматической эпидемией. Но сейчас, по ее словам, травматическая эпидемия образовалась и без войны. Она привела жуткую цифру. Только от автомобильных катастроф ежегодно на земном шаре гибнет 500 тысяч человек и 10 миллионов попадают в больницы.
Мой папа добавил к этому еще несколько потрясающих цифр. По его словам, население земли сейчас увеличивается на три человека в секунду. А только с конвейера одного нашего завода в Тольятти, который выпускает эти самые «Жигули», каждую минуту сходят три автомашины. И ведь таких заводов в мире много. Значит, автомашины рождаются еще быстрее, чем люди.
— Но травмы наносят не только автомашины, — сказала Олимпиада Семеновна. — Я, Николай Иванович, покажу вам наши отчеты. И вы поймете, что просто обязаны написать об этом.
Папа пришел навестить меня днем, один, без мамы, он был свободен после дежурства в редакции, и Олимпиада Семеновна стала уговаривать папу написать в газету о детском травматизме.
— Это важнейший, это государственный вопрос!
В моей старой школе были очень неровные стены. Краска с них быстро облупливалась. Придешь в сентябре в школу — стены даже блестят, а уже в октябре видна прошлогодняя краска. Она всегда была темнее. Может быть, поэтому в наших коридорах и даже классах висело так много плакатов? Они закрывали пятна.
На некоторых плакатах было написано, что дети должны быть очень осторожными, не прыгать, не кататься на санках с горок, не взлетать высоко на качелях и ездить на лыжах лишь в присутствии старших.
А папа считает, что это неправильно. Если все дети будут осторожными, то откуда же возьмутся космонавты? Или просто летчики? Как подберут людей для такой ответственной и рискованной специальности, как пожарные? А спорт? Бокс? Футбол? Прыжки на лыжах с трамплина? Да просто мотоцикл или автомашина?
Конечно, я понимаю, некоторая осторожность нужна. Но как отличить, где осторожность, а где трусость? Очень трудно отличить. Иногда, наверное, просто невозможно.
Поэт Ольга Чугай написала удивительные стихи:
А может быть и бабочка на свет, А может быть и дети на опасность Летят, вот так же чувствуя неясно Тоску и смерть, но видят только свет.Мы с папой думаем, что дети должны лететь на опасность. Это в их природе. Наверное, это и в природе тех взрослых, которые сохранили в себе важнейшую для человечества, для его развития детскую черту способность к безрассудному риску. Когда б не эта черта, люди, может быть, до сих пор жили бы в пещерах, как троглодиты. И в этом травматологическом центре, на мой взгляд, как раз и собраны такие дети и такие взрослые.