Только для девочек
Шрифт:
Олимпиада Семеновна совершенно не согласна с такой папиной теорией. Но Олимпиаде Семеновне нравится мой папа. По лицу у нее ничего не видно, а в словах тем более, но я это все равно знаю.
— Ты, Оля, фантазерка, — сказала она, обращаясь ко мне, но возражая папе. — И великий утешитель. В самом деле, все это не так романтично. Мой опыт, а он большой показывает, что на восемьдесят процентов, ну, в крайнем случае, на семьдесят, в наш центр люди попадают из-за алкоголя. Из-за пьянства.
— И в нашем корпусе? И грудные дети?
— И в нашем корпусе. И грудные дети. Нетрезвый отец
Все это звучало очень логично. И все-таки была в этом какая-то жестокая неправда. Она меня очень возмутила.
— А пожарный? Если, спасая ребенка, споткнулся в дыму на лестнице и поломал себе ногу? А футболист, которому, когда пробивали штрафной, попали мячом в лицо и свернули нос набок. А парашютист, который неудачно приземлился?
— Все это бывает, Оля, — сказала Олимпиада Семеновна. — Но чаще бывает иначе. И детские травмы чаще всего возникают по нашей вине, — снова обратилась она к папе.
Она рассказала, что почти половину травм головы дети получают в результате игр во дворе. Везде есть деревянные доски-качели. Малыши сваливаются с сидений. Доски бьют их по головам. Нужно сиденья готовить из отслуживших свой срок резиновых покрышек легковых автомашин.
Дети часто балуются на верхних площадках деревянных горок и летят вниз. Площадки нужно огородить перильцами. Ей, Олимпиаде Семеновне, часто приходится извлекать из детских задиков большие занозы. Дерево на желобах набухает от дождя, расслаивается. Нужны не деревянные, а пластмассовые желоба.
У маленьких детей на голову приходится около четверти веса тела. Когда малыш свесится с коляски или когда он учится ходить — голова перевешивает, и он падает на голову. Нужно, чтобы промышленность выпускала всевозможные фиксирующие, поддерживающие приспособления.
Детей нужно учить не только ходить и бегать. Их обязательно нужно учить падать. Вот гимнасты, например, или лыжники умеют падать так, чтобы ничего у себя не поломать. Но маленьких детей этому никто не учит.
Ножи, вилки, ножницы и другие колющие и режущие инструменты — сколько из-за них несчастий. Необходимо специально обучить детей обращаться со всем этим. А двери со стеклом… Считается, что это красиво. Но это просто ужасно. Дети не замечают этих стекол,
— Вот об этом нужно, обязательно нужно написать в газете, — сказала Олимпиада Семеновна. — Чтоб там, где это возможно, избежать рискованных ситуаций, которые Оле и этой ее поэтессе кажутся такими необходимыми.
Я подумала, но не сказала вслух, что еще важнее было бы написать в газете об академике Деревянко. О Светиле. О том, как он создал этот огромный травматологический центр по тому же принципу, как до сих пор создавали только предприятия, выпускающие электронно-счетные машины или самолеты: небольшой институт и при нем громадный завод. Так же построил свой травматологический центр и академик Деревянко: ортопедический институт и при нем целый ряд корпусов гигантской больницы.
Я уверена, что он с самого начала понимал — со временем все болезни будут затихать, исчезать, а количество травм не только не уменьшится, а наоборот, увеличится. Если даже на земле не останется ни одного пьяницы. И если даже в газетах каждый день будут писать о детских качелях и деревянных горках.
Вот странно, по-моему, и неправильно на земле распределяются слава и известность. Я и мои одноклассники узнали бы в лицо любую артистку кино… И артиста тоже. И театральных артистов мы знаем очень многих. Мальчики знают всех хоккеистов и футболистов.
Кто еще пользуется такой большой славой? Дикторы телевидения? Некоторые поэты? Ну, еще, может быть, победители соревнований по фигурному катанию на коньках или по художественной гимнастике?
Но такие люди, как Светило — академик Деревянко известны только тем, кто себе что-нибудь поломал или повредил, или тем, у кого в семье что-нибудь такое случилось.
А о Валентине Павловиче, хотя он тоже ученый, кандидат медицинских наук, заведует отделением в травматологическом центре, собирает в море потерянные кольца и умеет делать замечательные фокусы, о Валентине Павловиче знают вообще очень немногие люди.
С самого начала, как я попала в эту палату, я заметила, что Валентин Павлович навещает меня и помимо врачебных обходов, помимо своего, так сказать, служебного долга. Впрочем, это и другие заметили.
Сначала я думала — это потому, что у меня очень тяжелый перелом. Но потом поняла, что у других не менее, а может быть, и более тяжелые переломы, а у Юльки даже таз раздроблен.
Потом мне показалось, что он приходит ко мне отдельно потому, что я пишу стихи и он видел меня по телевизору.
Потом мне стало казаться, что это из уважения к моему папе, известному журналисту.
Но лишь вчера мне стало понятно, в чем настоящая причина. И от того, что я это поняла, мне стало немножко неловко, как если бы подсмотрела чужой секрет, и немножко страшно за него.
Просто этот хирург и заведующий отделением — очень робкий и очень стеснительный человек. Как я. Вчера Валентин Павлович говорил со мной о том, что я плохо ем и мало пью жидкости. Он хоть и врач, а не понимает, что это я не из-за болезни, а из-за того, что стараюсь поменьше есть и пить. А затем он осторожно, как будто между прочим, спросил, не встречалась ли я после возвращения из Сочи в Киев с Валентиной Сергеевной Костенко.