Только для девочек
Шрифт:
— Но, — улыбнулся своей чуть суровой улыбкой Павел Романович, — когда древние римляне чествовали какого-нибудь полководца или политического деятеля, возле него обыкновенно находился раб, который без умолку твердил: «Не забывай, что ты всего лишь человек!» Я там состоял при академике Деревянко в роли этого раба.
Однако о том, почему и как академик Деревянко разыскал писателя Корнилова в Лондоне, почему он поспешил с ним познакомиться, Павел Романович ничего не знает.
Я могла бы сама рассказать ему об этом, но понимаю, что так нельзя. Все это стало мне известно от
Где бы академик Деревянко и Валентин Павлович ни появлялись — на приеме, устроенном в их честь ассоциацией травматологов и ортопедов, в Королевском хирургическом обществе, что там, в Англии, обозначает примерно то же, что у нас Академия медицинских наук, при частных встречах, — их всегда спрашивали, знакомы ли они с писателем Корниловым и виделись ли они с ним в Лондоне.
Академика Деревянко, вначале отвечавшего, что он лично с Корниловым не знаком, но знает некоторые из его книг, в конце концов, эти вопросы начали раздражать.
— Почему тут у вас в Лондоне я только и слышу о Корнилове? — спросил он в ответ. — У нас есть писатели и позначительнее Корнилова.
— Ну конечно, — вежливо согласились с ним. — И у вас и у нас имеется немало прославленных писателей. Но, насколько нам известно, ни у вас, ни у нас нет другого такого доброго, такого искреннего и такого бесхитростного человека.
После этого академик Деревянко не только разыскал писателя Корнилова, но и посетил его лекцию, вернулся и сказал Валентину Павловичу, что у него, у Светила, с писателем Корниловым совершенно одинаковые характеры.
— Очевидно, — припрятав улыбку, заметил Валентин Павлович, — академик Деревянко считает себя тоже добрым, искренним и бесхитростным.
«А почему, собственно, писателю можно быть добрым, искренним и бесхитростным, а хирургу — нельзя?» — подумала я и спросила об этом у Олимпиады Семеновны.
— Хирургу — можно, — ответила Олимпиада Семеновна, — но вот руководителю клиники, особенно травматологического центра, никак нельзя. Иначе у людей, перенесших операции, начнутся заболевания, вызванные инфекцией, — остеомиелит и даже сепсис.
Этим Олимпиада Семеновна и ограничилась. Ее вызвали в соседнюю палату.
Глава семнадцатая
Вот они и встретились, артистка Валя Костенко и Валентин Павлович. И навестили меня. Валя была в красном платье из особой шерсти, похожей на толстый крепдешин, шершавой и немнущейся. Платье выглядывало из-под белого свеженького халата, и сидел этот халат на Вале так, словно был специально для нее сшит и составлял один комплект с этим мягким шершавым платьем, и с Валиными черными блестящими туфельками, и с ее черной блестящей сумочкой, и с ее красивой прической, и милым, покрасневшим от волнения лицом. Я не удержалась:
— Где вы взяли такой красивый халат?
Валя смутилась и ответила чуть растерянно:
— Это мне внизу дали. В гардеробной. Как всем.
Всем таких халатов не дают.
Валентин Павлович все время улыбался не к месту и старался не смотреть на Валю, и говорил о том, что я молодец, что скоро они меня поставят на ноги, что я снова пойду в школу и буду кататься на коньках, хотя кататься на коньках я совсем не умею и вовсе не стремлюсь к этому.
И я поняла, что мне нужно быть очень активной, что все зависит от моей активности, что иначе они снова расстанутся, как тогда в Сочи. Они просто не умеют сказать друг другу то, что им так хочется и так нужно сказать. Ну, самую простую и обыкновенную вещь. Валентину Павловичу, я убеждена, очень хотелось спросить, какой у Вали номер телефона. И можно ли ему, Валентину Павловичу, время от времени звонить ей. А Вале вообще, наверное, не следовало хитрить, нужно было просто спросить:
— Когда я снова увижусь с вами?
Но они оба не могли и не умели об этом поговорить.
Поэтому я очень быстро и очень горячо стала рассказывать Вале, что детям здесь в больнице все-таки скучно, что они лишены культурных развлечений, что было бы хорошо, если бы Валя в свободное от репетиций и спектаклей время приходила сюда в больницу, посещала палаты и читала бы детям литературно-художественные произведения которые входят в школьную программу, а если ей захочется, то можно и такие, которые в программу не входят, для ходячих можно и в холле.
Валентин Павлович вдруг вообразил себя страшным хитрецом и тоже стал говорить, что мне пришла в голову правильная идея, что это просто Валин долг, что если Вале это нужно, то администрация больницы может договориться с администрацией театра о том, чтобы ей для этой благородной цели выделяли специальное время.
Тут, я думаю, он уже намного переборщил. Цель у него, конечно, тоже была благородная: снова увидеться с Валей. Но стоило ли для этого обращаться к двум администрациям? Очевидно, это же почувствовала и Валя, потому что сказала, что администрация ей не указ, что она сама будет приходить. Что ей это даже полезно, потому что она сейчас готовит роль Тома Сойера и будет читать ребятам эту книжку.
Как живет Валя, что она делает на работе и дома, я себе представляла. По ее же рассказам в Сочи. Я себе даже представляла ее однокомнатную квартиру в хорошем районе, на Печерске, против сада, нишу-спальную, которая отделяется от основной комнаты занавеской из алюминированной ткани, и синий ковер без ворса. Очень красивый. Похожий на покрашенный в синее мешок.
А вот как живет Валентин Павлович, я себе совершенно не представляла. Поэтому я стала выдумывать.
Ну вот, почему он, например, не имеет собственных детей и вообще не женат? Наверное, потому, что жениться у него не было времени. Ведь не может, наверное, мужчина, даже если он очень мужественный человек, подойти к какой-нибудь женщине и сказать: будьте моей женой. Она все равно откажется. Сначала нужно, чтобы они хорошо узнали и полюбили друг друга, чтоб они не могли друг без друга, как мой папа и моя мама.