Только для девочек
Шрифт:
В палату вошла Олимпиада Семеновна. Она была очень серьезна, только подрагивали кончики губ. Олимпиада Семеновна открыла красивую корзинку, в которой обычно приносила свои знаменитые пудинги, но на этот раз там был не пудинг, а газеты. Полная корзина газет! И Олимпиада Семеновна всем нам дала по газете. Когда она только успела их купить? Анечка смущалась и что-то ворковала и опять плакала. Вот уж не думала, что она такая плакса.
— Когда придет Николай Иванович? — спрашивала она у меня. — Я хочу ему сказать. Я хочу ему сказать…
По-моему, она сама не знача, что именно хочет сказать моему папе.
Я тоже очень ждала папу. Мне нужно было прочесть ему новое стихотворение.
Папа
В моем букваре этих хороших слов уже не было. Может быть, считается, что это и так понятно каждому ребенку? Но я написала стихотворение, которое назвала. Мы не рабы». И перечислила в нем, что мы не рабы собственных автомашин. Квартир и дач. Мебели. Картин и фарфоровых сервизов. Колец и серег. Дубленок и плит-пластинок с записями поп-ансамблей. Стереомагнитофонов и цветных телевизоров. И особенно — коллекций почтовых марок.
Вчера я поссорилась с Наташей. Всерьез. Она попросила, чтоб ей из дому принесли альбом, который называется кляссер. Она собирает английские марки и говорит, что в ее коллекции есть очень редкие экземпляры, которые по каталогу стоят по его и больше рублей, что ей эти марки достались от маминой бабушки, то есть от ее собственной прабабушки. Мамина бабушка сберегла эти марки даже в оккупированном немецкими фашистами Киеве, она их зашила в одеяло.
Свои марки Наташа показывала всем, но прежде всего Володе. Она знает про марки очень много интересного и прочла целую лекцию о том, что самые большие в мире коллекции марок принадлежали президенту США Франклину Рузвельту и премьер-министру Индии Джавахарлалу Неру, что в Советском Союзе марки собирали академик Павлов и полководец Фрунзе, что американская пятицентовая марка «синий мальчик» недавно была продана за один миллион долларов — самую большую цену в истории филателии. А марка «Британская Гвиана» выпуска 1856 года — небольшой восьмиугольник с размазанным изображением в середине — куплена каким-то миллионером за 850 тысяч долларов. Очень много денег уплачено за марку с изображением дирижабля, выпущенную в 1930 году. На ней по ошибке поставлена дата «1830». За эту ошибку она такая ценная. И, наконец, в Лондоне на аукционе за 231 тысячу долларов была продана коллекция из 39 норвежских марок. Все они были выпущены в 1855 году. Эти марки были наклеены на конверты, но мешок с почтой почему-то не попал на пароход, его возвратили на железнодорожную станцию, где он пролежал 65 лет, а марки за это время стали филателистической редкостью.
Я не хотела спорить с Наташей. Я вижу, что ей обидно и больно. Такая она красивая и уже большая, и так ей нравится Володя, и вдруг оказалось, что Володе интереснее всего разговаривать со мной, что он прислушивается к моим словам и просит меня читать стихи. И я ему говорю «ты», а Наташа ему говорит «вы». Я не хотела ей возражать, но все-таки сказала, что, по-моему, это безобразие, когда письма лежат где-то 65 лет, но еще большее безобразие, когда марка стоит миллион, или тысячу, или сто рублей. В школе нас учили, что деньги — это стоимостное отображение материальных ценностей: нефти, цемента, ботинок, книг, хлеба, и что за каждым рублем стоит какая-то реальная вещь, нужная народному хозяйству или каждому из нас. А эти измазанные штемпельной краской маленькие картинки, которые ценятся тем больше, чем они старее и уродливее, фактически никому не нужны, и пользы от них никому никакой.
Все это я говорила не так, как написала, а очень сердито и даже враждебно. Я сама не знаю, почему я так разозлилась на марки из коллекции. Может быть, потому, что Фома недавно рассказывал,
Но марки неожиданно заинтересовали Вику.
— Это хорошо, — сказала она своим низким глухим голосом. — Даешь за джинсы не деньги, а почтовую марочку. Получаешь вещь и еще сдачу. А как узнают, сколько стоит марка?
— Есть каталоги. Их каждый год издают во всех странах. И у нас, — ответила Наташа. — Но особенно ценятся английский каталог «Стэнли гиббоне» и французский — «Ивер». У меня есть такие. Самые последние.
— Нет, — решила Вика. — Каждому пришлось бы таскать каталоги. С деньгами проще.
— Деньги не меняются. А цены на марки с годами растут, — вступилась за свою коллекцию Наташа.
— Так ты их вместо денег собираешь, — сказала я.
— Как другие — на сберкнижку, — подтвердил Володя.
Наташа посмотрела на меня со злостью и с завистью. А на Володю с грустью. Она — ревнует. Неужели я раньше так же смотрела на нее? Но сейчас у нее был такой вид, что хотелось повторить злую шуточку, которую когда-то пустил по классу бывший мой одноклассник Сережа. Он написал записочку Тане Нечаевой. Таня влюбилась в Борьку Сафронова, а Борька, как это было известно всему свету, вдруг подружился с Верой Гимельфарб. В записочке были слова из «Евгения Онегина», но переделанные.
Никто тебя не понимает, Рассудок твой изнемогает И молча гибнуть ты должна.Глава двадцать пятая
Есть люди, у которых лица всегда одинаковы. У меня есть теория. Я думаю, что это люди стеснительные. Они боятся, что кто-то заглянет им в душу. Вот они и стараются постоянно удерживать одинаковое выражение лица. А интересно бы посмотреть на такого человека, когда он спит. Неужели он и во сне сохраняет свое одинаковое выражение?
Но вот когда приходит Олимпиада Семеновна, я всегда знаю — не по лицу, лицо у нее никогда не меняется — всегда знаю, огорчена она или, наоборот, обрадована, или думает, что вот она уже старая, ничего не переменишь, а что-то получилось не так. Это видно по рукам.
О том, что, если у человека одинаковое выражение на лице, нужно смотреть на его руки, я не вычитала в книжке. Я это сама поняла. Когда Олимпиада Семеновна раздумывает и в чем-нибудь сомневается, у нее ладони распрямлены и пальцы чуть отогнуты назад, в другую сторону, ну, наоборот. Если она встревожена, то все время старается держать руки сзади, за спиной, а при ее толщине это ей не очень удобно. Если устала — потирает лоб тыльной стороной ладони, как какая-то знаменитая артистка на своем знаменитом портрете, а если обрадована и вместе с тем озабочена, как сейчас, то поглаживает ладонь о ладонь и сразу же отдергивает одну ладонь от другой и прячет руки в карманы халата.
— Ну вот, Оля, — сказала Олимпиада Семеновна. — У тебя — праздник. Сегодня ты встанешь на ноги. Пойдешь. На костылях. Но помни: ты должна быть так же осторожна, как человек, который впервые сел за штурвал самолета. Одно неосторожное движение — и может случиться несчастье. Упадешь, расшибешься. Вначале тебе будет очень страшно. Костыли, хоть у них на концах резиновые наконечники, с непривычки скользят по полу, разъезжаются. Ты пробовала когда-нибудь передвигаться на ходулях?
— Нет.