Толя-Трилли
Шрифт:
— Петя, поздоровайся, — наставительно произнёс дрессировщик, точно сожалея, что о таких вещах приходится напоминать.
Пудель легко поднялся на задние лапы, отчего стал выше дрессировщика на целую голову, и подал переднюю лапу Майе Георгиевне. Следом за ним протянул ей руку дрессировщик и представился:
— Андрей Гаврилович.
Петя
— Петя, поздоровайся же с остальными! — сказал дрессировщик страдальческим астматическим голосом, явно досадуя, что это приходится оговаривать отдельно.
Пудель снова встал на задние лапы и, следуя за дрессировщиком, поздоровался по очереди со всеми: с оператором Галиной Михайловной, с обеими актрисами, со стариком, заявившим, что Толя — живой Трилли, с Толиной мамой и, наконец, с Толей.
Дрессировщик, знакомясь, всем говорил: «Андрей Гаврилович»; пудель протягивал лапу молча. Как только церемония знакомства окончилась, он снова стал совершенно беззаботен и рассеян, — по-видимому, до следующего окрика.
— Вот такую собаку я хочу?.. — спросил, что-то соображая, восхищённый Толя. — Эту?.. — В его глазах загорелся огонёк — Мам, я правда хочу такую собаку!
— Об этом ты можешь возвестить полным голосом, — сказала Майя Георгиевна, — только обращайся, пожалуйста, не к своей маме: ты же теперь Трилли! Ну, сейчас мы снимем пробу, товарищи. Толя, ты бросишься к «маме» с криком «хочу собаку», когда я подам тебе знак. Тебя попытается урезонить гувернантка, — Майя Георгиевна указала на даму с лорнетом, — но ты оттолкнёшь её. Будешь вопить что есть мочи — мама ведь пугается твоего крика. До остальных тебе дела нет. Ты понял?
Толя кивнул.
— Внимание, приготовились! — чётко проговорила Майя Георгиевна в рупор, и в комнате, где недоставало одной стены, остались только две актрисы и Толя. Остальные стояли теперь поодаль, за спиной оператора Галины Михайловны. Наступила тишина.
— Все готовы, товарищи? — спросила Майя Георгиевна.
— Готовы! — отозвались осветители, и тотчас ярко-белый свет юпитеров ударил Толе в глаза; на миг он зажмурился.
— Готовы! — отозвалась Галина Михайловна, глядя в объектив кинокамеры.
— Мотор! — скомандовала Майя Георгиевна.
— Есть мотор! — донёсся издалека ответ, и стало слышно, как заработал мотор.
— Есть камера! — прозвучало в ту же секунду совсем рядом.
Помощник оператора мгновенно опустил дощечку, которой заслонял объектив кинокамеры, и отбежал в сторону. Майя Георгиевна подала Толе знак начинать…
И Толя не подкачал. Он требовал собаку визгливым голосом, нестерпимым для слуха, закатывал глаза, отпихивал локтями «маму», а стакан воды, протянутый «гувернанткой», выплеснул ей за ворот. Он настолько вошёл в роль, что последний вопль издал уже после того, как Майя Георгиевна произнесла: «Стоп!» — и съёмка прекратилась.
— Толя, — сказала тогда
— Нет, — отвечал Толя с торжеством. — Я вас всех разыграл! Я вовсе не хочу такую собаку. Лучше взять овчарку, щенка.
Мама перевела дух.
— Что вы на это скажете? — спросила она Майю Георгиевну. — Как вам это нравится?
— По-моему, получается неплохо, — сказала та. — Вот проявим на днях плёнку, и всё выяснится окончательно.
Через несколько дней маму пригласили на кино-фабрику, сообщили ей, что проба получилась удачной, и предложили подписать договор об участии Толи в съёмках фильма. Домой она вернулась с целым ворохом новостей.
Во-первых, съёмки, оказалось, будут происходить в крымском приморском городе, куда Толе с мамой надо выехать через неделю. Во-вторых, Толя и мама поедут не просто так, а в командировку и, как командировочные, поселятся в гостинице, где для них забронируют номер.
Мама очень гордилась тем, что они с Толей едут в командировку. До сих пор из их семьи только папа уезжал в командировки, а Толя и мама собирали его в дорогу, ждали его возвращения. И вот теперь они уедут, а папа останется. Толя тоже был в восторге от этого. Подумать только: ещё недавно он мечтал, чтоб папа, едущий по делу в Киев, взял его с собой, а теперь он сам едет по делу! Для них с мамой будет забронирован номер. Командировка!..
Это слово и папу убедило в том, что его сын понадобился, как видно, для серьёзного дела.
— Раз бронируют номер, значит, придаётся значение, — заметил папа, не поясняя, чему именно «придаётся значение». — Не ради баловства, выходит…
— Конечно, придаётся значение! — подхватила мама. — Ты представляешь себе… — И, понизив голос, она рассказала, что за исполнение роли Трилли Толе заплатят гонорар: несколько тысяч рублей.
Хотя Толя в ту минуту был в соседней комнате, он это услышал. Сначала он просто изумился. Он умел считать только до ста, и тысяча была для него цифрой столь же огромной, как, допустим, миллион. С нею не связывались для Толи никакие конкретные возможности. Просто она была символом чего-то невозможного, недостижимого: Толя много раз слышал, как мальчишки во дворе препирались и кто-нибудь из них говорил насмешливо: «Соглашусь за тыщу рублей!..»
Так может ли быть, что ему, Толе, заплатят столько, сколько сказала мама?.. И за что? Только за то, что он будет кричать «хочу собаку»! Не может быть! Наверно, от него потребуется ещё что-нибудь. А он не сумеет… Вдруг — не сумеет?..
Тут изумлению и радости, ещё минуту назад наполнившим Толю до краёв, пришлось потесниться: рядом с ними зашевелилось беспокойство. Оно не оставляло Толю до самого отъезда, напоминая о себе не меньше трёх раз в день коротенькой докучливой фразой:
«Вдруг не сумеешь?..»