Толя-Трилли
Шрифт:
— Как харчи у тебя — хорошие? Раз снимают, должны давать… Фрукты, ягоды кушаешь — имеешь возможность?.. Значит, обеспечивают. Ну понятно.
С того дня он, к некоторому удовольствию Толи, изредка сообщал тем, кто присаживался с ним рядом на скамейку:
— Видите хлопца? Семь годиков, а уже работничек. Родителям подмога. Артист!..
Только и всего.
И был в окрестности один человек, не обращавший на Толю ни малейшего внимания: дворник, поливавший цветники
— Я не могу малолетнему дать шланх, — отвечал надменный дворник на Толину просьбу (он произносил «шланх», а не «шланг»). — Шланх малолетку не доверишь. — Он говорил это так, точно не самому Толе, а кому-то еще объяснял, почему отказывает мальчику.
Зато немалый интерес к Толе проявляли мальчишки, сбегавшиеся к месту съёмки с ближних и отдалённых улиц. Правда, больше, чем Толей, мальчишки интересовались Витей, умевшим жонглировать и ходить на руках (такие умения, что ни говори, встречаются не часто), но и за Толей они охотно следовали по пятам, когда он возвращался со съёмки. А некоторые при его приближении кричали: «Хочу соба-аку!» — подражая ему, но не поддразнивая его. Просто мальчишки показывали таким образом, что знают, кто он. И, в то время как один кричал приветственно: «Хочу соба-аку!», другой замечал:
— У тебя всё равно не получается, как у него.
Так что и то умение, которое было у Толи, мальчишки тоже ценили. По-видимому, им просто не приходило в голову, что Толя умеет истошно вопить и топать ногами не только в роли Трилли. Это со вздохом отметила мама в один из первых съёмочных дней. Но скоро у мамы, к великому её удивлению, не стало поводов жаловаться на Толю.
Он безропотно укладывался спать по вечерам, без капризов просыпался утром, ел с охотой и вообще перечил кому-либо редко и неупорно. Мама робко радовалась, не веря себе, и даже боялась вслух хвалить Толю за то, что он переменился, чтобы не напомнить ему, каким он был. Перемена, происшедшая с Толей, казалась ей чудодейственной, потому что была совершенно нежданной.
Между тем всё объяснялось очень просто.
Толя растрачивал свои силы без остатка, играя Трилли.
Что ни день, ему приходилось, во-первых, вопить на репетициях. Затем на съёмке среднего плана. Затем на съёмке крупного плана. После этого (снова здорово!) начинали снимать дубли. И, наконец, уже обессиленный, Толя вопил для стереоварианта.
Неудивительно, что по окончании такого трудового дня его уже не хватало на новые капризы.
Возможно, впрочем, что дело было не только в этом. Майя Георгиевна, например, считала, что Толе стало противно походить на Трилли. Галина Михайловна не соглашалась с нею, говоря, что Толя, в сущности, не имел случая взглянуть на Трилли со стороны.
Слова «не имел ещё случая взглянуть на Трилли со стороны» Толя краешком уха услышал, когда они были произнесены, и запомнил их. Но что за ними крылось, он понял позже.
Итак, уставал ли Толя от съёмок и оттого ему было не до капризов или (хорошо бы и вправду!) у него исправился характер, на этот счёт мама пока оставалась в неведении. Она рассчитывала узнать это в ближайшие дни.
Дело в том, что бюро погоды предсказывало наступление полосы дождей. Это значило, что дни,
Всё действительно выяснилось, и даже очень скоро, однако совсем не при таких обстоятельствах, как предполагала мама.
Начать с того, что первый дождливый день вовсе не оказался для Толи пустым. Утром к нему пришла Майя Георгиевна, чтобы дочитать рассказ «Белый пудель». Чем кончается рассказ, Толя уже знал со слов Вити. (Тот изложил ему всё в нескольких фразах. Дворник с богатой дачи украл пуделя, когда дедушка и Сергей спали. Это было днём. А ночью Сергей перебрался через ограду, проник в сад и услышал лай Арто, запертого в подвале. Сергей окликнул пуделя, и Арто, хоть и был привязан, вырвался из темницы.)
Всё это было Толе известно, но он внимательно слушал Майю Георгиевну, потому что его интересовали подробности. Например, Витя ничего не сказал о том, как Трилли перенёс потерю собаки, ведь вечером она у него была, а проснулся утром — исчезла, нету! Может быть, для Трилли подыскали вместо Арто другую собаку той же породы?.. Но в рассказе об этом ничего не говорилось. Почему же?..
После ухода Майи Георгиевны Толя некоторое время размышлял на эту тему. Потом пообедал, прилёг на минутку, задремал и сладко спал под дождь несколько часов. Перед вечером зашёл Витя и учил Толю ходить на руках до самого ужина. Причём, вопреки опасениям мамы, стояние вниз головой не взбудоражило Толю, и он охотно лёг вскоре после ужина.
— Отсыпается… — шептала мама, совсем как дома, когда это относилось к Толиному отцу, вернувшемуся из командировки.
Так прошёл первый дождливый день.
А наутро дождь перестал. Было ещё пасмурно, но светлело с каждой минутой. К вечеру совсем распогодилось— закат предвещал на завтра ясный день. Это значило, что можно возобновить съёмки.
Майя Георгиевна немедля назначила их на завтрашнюю ночь (предстояло снять, как Серёжа, ища Арто, крадётся во тьме по дорожке сада к богатой даче) и на послезавтрашнее утро. Толя, таким образом, снова становился занятым человеком. И решение вопроса, волновавшего маму, как будто откладывалось.
Однако это только казалось. Не прошло и дня, как маме больше уже не о чем стало гадать. Но всё-таки расскажем по порядку. И сперва, между прочим, о том, что было перед чрезвычайным происшествием, как называли потом режиссёр и актёры одно событие…
В ночной съёмке Толя не участвовал, но ему разрешили на ней быть при условии, что до вечера он непременно поспит и ночью у него не будут слипаться глаза.
Толе запомнилась эта первая в его жизни ночь, когда он бодрствовал.
Это была лунная августовская ночь, очень тихая и безветренная. Часто падали звёзды, и казалось, что они гаснут совсем близко от земли, точно огарки ракет, пущенных во время фейерверка.
В знакомом Толе саду, где съёмки происходили и днём, было темно и людно. Заканчивались последние приготовления. Вспыхнул прожектор, в луче которого Витя, уже переодетый в ветхую одежонку бродячего акробата, должен был, крадучись, приблизиться к барской даче. Потом этот прожектор погас и вспыхнул другой, ярче первого. А по соседству, в домах и на шоссе, не горело ни огонька. И сознание, что вокруг тьма, тишь, сон и только здесь идёт важная работа, к которой он причастен, наполняло Толю счастьем.