Том 1
Шрифт:
— Верно, верно! — раздались голоса.
— Конечно, Будакена можно простить, его сын в цепях, во власти Двурогого. Будакен пожалел сына и хотел спасти его. Поэтому и я прошу милости для старого Будакена. У нас есть обычай, что старики, у которых ослабели руки и разум, получали прощение за свои неразумные поступки. А Будакена соблазнил проходимец, бродяга, приходивший в наши кочевья, чтобы выведать, что делают и готовятся ли к войне саки. Это был лазутчик Двурогого, истребителя мирных народов. И этот самый лазутчик водил Будакена на свидание к проклятым яванам. Какой позор для свободного сака!
— Это ложь, он не был лазутчиком! — закричали
Одни скифы кричали: «Смерть Будакену!» Другие требовали, чтобы Будакен оправдался. Свободные скифы вскочили и грозили заткнуть мечами глотку Гелону.
Тамир поднялся, взял из рук воина бунчук племени с изображением богини Артимпасы [237] и стал ждать. Все замолкли, повинуясь главному хранителю бунчука всего племени, с которым все должны идти в бой и на смерть.
237
Артимпаса — скифская богиня плодородия и материнства.
— Саки, нельзя наказывать, не выслушав того, кого мы хотим казнить. Спросим сперва Будакена. Скажи нам, князь Будакен, раньше всегда хранивший светлым и незапятнанным свой тяжелый меч: правда ли, что ты ездил к Двурогому и говорил с ним?
Будакен стоял багровый, раскрывал рот, как рыба, выброшенная на песок, точно он ловил воздух, и не мог сказать ни слова.
Все ждали, что сейчас Будакен упадет и тут же умрет, но Будакен раскатисто засмеялся:
— Я старик? Этот чужеродный княжич решил, что я потерял разум? Да мы сейчас посмотрим на деле, верно ли это. Я тоже знаю наши обычаи, и получше князя Гелона, которому, как тохарцу, не подобает учить нас, саков, что нам делать. Наш дедовский закон говорит, что если кого объявили стариком, то он может вызвать обидчика на последний бой, а там уже все увидят, ослабели или нет его мышцы, верна ли рука у старика, и только после боя я скажу, видел ли я Двурогого и получил ли от него подарки.
— На бой! На бой! Пусть выходят оба на бой! — закричали все саки.
Гелон закричал:
— Я буду биться не пеший, а с коня. Идем вниз, на равнину!
СМЕРТНЫЙ ПОЕДИНОК
Вся толпа бросилась с кургана, разыскивая своих коней, чтобы лучше увидеть этот бой не на жизнь, а на смерть — любимое зрелище скифов.
— Будакен силен еще, но он стал грузен и неповоротлив, — рассуждали скифы. — Гелон молод и силен, хорошо владеет копьем. Если бы они боролись пешие, Будакен, как старый медведь, задавил бы или сломал хребет Гелону, а с коня Гелону легче поразить копьем Будакена.
По приказу Тамира несколько скифов поскакали во все стороны, разгоняя толпу, и очистили широкую площадку. Оба всадника одновременно появились на разных ее концах. Они могли действовать только копьем и коротким мечом, не прибегая к стрелам. Маленькие круглые щиты из буйволовой кожи были на левой руке каждого.
Гелон сидел на рослом массагетском скакуне, но и под Будакеном был такой же сильный, высокий жеребец. Конь был чужой и горячился. Будакену дали длинное тонкое копье. В его корявых руках оно сейчас же переломилось. Один из сакских богатырей уступил ему другое копье, потолще. Будакен повертел им и усмехнулся:
— Сойдет!
Когда Тамир
Будакен, широкий, плечистый, прикрывая щитом голову, высматривал из-за него, прижав копье локтем, стараясь предупредить тохарскую уловку.
За несколько шагов до встречи копье Гелона вылетело из его руки и понеслось навстречу Будакену. Оно ударилось в грудь ниже соска. Глаза всех метнулись на спину Будакена, откуда должно было показаться острое стальное жало.
Но копье Гелона отскочило от груди Будакена с обломанным концом и упало на землю.
Оба всадника пронеслись мимо, и толпа с криками шарахнулась в стороны от разъяренных коней.
Теперь счастье склонялось уже на сторону Будакена: у него оставалось в руке тяжелое копье.
Всадники повернулись снова лицом друг к другу. У Гелона в правой руке был короткий меч, щитом он прикрывался, готовый отбить полет смерти.
Вдруг раздались громкие женские крики.
— Убей его, не щади! — кричал кто-то, но в гуле толпы Будакен не мог разобрать слов.
Он увидел свою дочь Зарику. В красной одежде примчалась она на черной кобылице и, пробиваясь сквозь толпу, продолжала кричать: «Убей его!» Но кому кричала Зарика — своему мужу Гелону или отцу?
Теперь всадники выехали не с такой быстротой. Оба были настороже.
Кони приближались коротким наметом. Будакен завертел копьем, перевернул его тупым концом вперед и, припав к шее коня, яростно набросился на Гелона.
Мелькнули ноги Гелона, конь его сделал прыжок в сторону и без седока понесся на толпу, а Гелон, выбитый тяжелым копьем, ударился о землю, как бурдюк с кумысом. Ошеломленный, он с трудом приподнялся на руку, пригнув голову, ожидая последнего, смертельного удара.
Будакен теперь мог по закону прикончить противника и затоптать его конем. Но он видел ожесточенное, кричавшее лицо своей дочери и решил, что она умоляет пощадить ее мужа.
Он повернулся к Гелону, поднял копье и остановился, готовый пригвоздить его к земле.
Гелон протянул руку к ногам коня, к своим губам и ко лбу: он признавал себя побежденным и просил пощады.
Зарика подлетела к Будакену.
— Добей его! Зачем щадить? — кричала она. — Он ограбил всех. Он не даст и тебе пощады, дай мне копье — я сама прикончу его.
Гелон уже встал, глаза его наливались кровью, и он снова был готов к нападению.