Том 1
Шрифт:
– Да-с… бывают иногда, -отвечал он.
– Кто это… рыжий молодой человек? такой противный: всякий раз заглядывает в дверь.
– Это… «постой-ка, я тону задам!» – подумал он, – это граф Коркин, славный молодой человек, первый жуир в Петербурге.
– А другой, в очках?
– Барон Кизель. Отлично играет на бильярде.
– Как они у вас шумят! что вы делаете?
«Расскажу ей, как мы кутим… Это нравится женщинам», – подумал Иван Савич.
– Кутим-с. Вот иногда они соберутся
– И вам не жаль тратить денег на шампанское?
– Что жалеть денег? деньги ничтожный, презренный металл. Жизнь коротка, сказал один философ: надо жуировать ею.
122
– О, да вот вы какие!
– Да-с! – сказал он и вытащил из кармана платок. Запах распространился по всей комнате, так что даже из-за дверей выглянула старуха.
– Где вы покупаете духи? Какие славные! – сказала Анна Павловна, вдыхая носом запах. – Это блаженство – утопаешь в неге!
– В английском магазине.
– А что стоят?
– Десять рублей, то есть три целковых по-нынешнему.
– Стало быть, десять с полтиной? – примолвила она, – как дороги здесь в мире все удовольствия!
– Зато прекрепкие: вымоют платок, всё еще пахнет. Позволите прислать на пробу скляночку?
– Помилуйте… я так спросила… из любопытства… не подумайте…
– Ничего-с! я вам завтра пришлю. Вы меня обидите, если откажетесь принять такую безделицу.
– Ах да! – сказала она, – вы подарили моей племяннице брошку; я ношу ее, видите?
– Очень приятно, – только мне совестно: это слишком недостойно украшать такую грудь… Если б я знал…
– Чем же вы еще занимаетесь?
– Бываю в театре.
– В театре? Ах, счастливые! что может быть отраднее театра? блаженство! в театре забываешь всякое горе. Читаете, конечно?
– Да-с, да… разумеется.
– Что же, Пушкина? Ах, Пушкин! «Братья разбойники»! «Кавказский пленник»! бедная Зарема, как она страдала! а Гирей – какой изверг!
– Нет-с, я читаю больше философические книги.
– А! какие же? одолжите мне: я никогда не видала философических книг.
– Сочинения Гомера, Ломоносова, «Энциклопедический лексикон»… – сказал он, – вы не станете читать… вам покажется скучно…
– Это, верно, кто-нибудь из них сказал, что жизнь коротка ?
– Да-с.
– Прекрасно сказано!
От этого ученого разговора они перешли к предметам более нежным: заговорили о дружбе, о любви.
123
– Что может быть утешительнее дружбы! – сказала она, подняв глаза кверху.
– Что может быть сладостнее любви? – примолвил Иван Савич, взглянув на нее нежно. – Это, так
– Что любовь! – заметила она, – это пагубное чувство; мужчины все такие обманщики…
Она вздохнула, а он сел рядом с ней.
– Что вы? – спросила она.
– Ничего-с. Я так счастлив, что сижу подле вас, дышу с вами одним воздухом… Поверьте, что я совсем не похож на других мужчин… о, вы меня не знаете! женщина для меня – это священное создание… я ничего не пожалею…
– В самом деле? – задумчиво спросила она.
– Ей-богу.
Они долго говорили, наконец стали шептать. От нее разливалась такая жаркая атмосфера, около него такая благоуханная. Они должны были непременно слиться и слились. Она уронила платок; Иван Савич бросился его поднять, и она тоже; лица их сошлись, – раздался поцелуй.
– Ах! – тихо вскрикнула она.
– О! – произнес он восторженно, – какая минута!
– Давно ли, – говорила она, закрыв лицо руками, – мы знакомы… и уж…
– Разве нужно для этого время? – начал торжественно Иван Савич, – довольно одной искры, чтобы прожечь сердце, одной минуты, чтоб напечатлеть милый образ здесь навсегда.
Еще поцелуй, еще и еще.
– Вот что значит жуировать жизнию, клянусь Богом! – сказал серьезно Иван Савич. – Всё прочее там, чины, слава…
Вдруг кто-то чихнул в соседней комнате.
– Кто тут? – спросил, побледнев, Иван Савич.
– Это моя хозяйка, ничего: она мне предана.
– Ах! да… – сказал вдруг он, – дворник мне говорил, что у вас есть муж… в командировке?
Анна Павловна встрепенулась и покраснела как маков цвет.
– Да… – бормотала она, – его послали… ничего… он долго не будет.
И замяла разговор.
– Как же вы живете одни, без покровителя, без…
124
Анна Павловна еще больше покраснела.
– У меня есть дядя, он и опекун…
– Он бывает у вас?
– Да, раз в неделю.
– Ну, если он меня увидит здесь?
– Нехорошо, – сказала она, встревожась, – очень нехорошо, остерегайтесь, не показывайтесь при нем. Мы будем с вами читать, заниматься музыкой, гулять вместе. Да, не правда ли? – говорила она.
– О, конечно!
– Вы повезете меня в театр, да?
– Непременно.
– Ах, какое блаженство!
Иван Савич воротился домой вне себя от радости.
– Как я счастлив, Авдей! – твердил он, – а! вот что значит жуировать! Это не то, что Амалия Николавна или Александра Максимовна: те перед нею – просто стыд сказать. К этой так нельзя приступиться. Завтра к Васе – и вспрыски! нечего делать. Ну уж стоило же мне хлопот: не всякому бы удалось! а? как ты думаешь?
– Не могу знать! – отвечал Авдей.