Тонущие
Шрифт:
— Благодарю вас.
— Интересно, почему ее оставили нетронутой?
— Полагаю, им и без того хватает места. Зачем утруждать себя уборкой?
— Вероятно, вы правы. Зачем утруждать себя? Здесь и так достаточно комнат, в которых нужно постоянно протирать пыль.
— Наверняка.
— Собственно говоря, что-то около трехсот.
Элла уселась на подоконник и указала мне на пыльный диван:
— Что вы думаете по поводу картины?
— В художественном смысле или… — я колебался, — или в контексте того, что вы сказали мне вчера вечером?
— Меня
— Ну, сама картина прекрасна.
— Ее Сарджент написал.
Я кивнул:
— Сара мне говорила.
— Она вам говорила? Зачем, черт возьми, она вам об этом сообщила? — Глаза Эллы тут же яростно вспыхнули.
— Понятия не имею. Она упомянула об этом вскользь.
— О чем?
— Лишь о том, что Сарджент написал портрет вашей бабушки. Полагаю, вы показали мне его не только для того, чтобы я мог оценить его художественные достоинства?
— Нет.
— В таком случае…
Элла встала и направилась к другому окну с низким подоконником. Уселась теперь на него, задрав колени к подбородку, и начала свою речь.
Я и сейчас вижу, как она сидит там, на фоне синего моря, плещущегося далеко внизу, слышу ее тщательно подобранные слова, чувствую напряжение между нами — напряжение, возникшее из смелой откровенности и стараний достичь понимания.
— Я пыталась ответить самой себе на вопрос, из чего все это выросло, — заговорила Элла. — Понимаете?
Я кивнул.
— И мне кажется, ответ — в этой картине.
— В каком смысле?
— Во многих смыслах. — Она помолчала, размышляя. — Эта картина — о семье, — проговорила она, — о моей семье. Она о несчастье, о великолепии, о безумии и…
В нескольких словах Элла поведала историю жизни и смерти Бланш, которую я прежде слышал от Сары.
— Когда мне было девять лет, а Саре — десять, — продолжала она, — моя мама и отец и мать Сары погибли во время крушения поезда.
— Ужасно. Сочувствую. — Собственные слова показались мне не подходящими к ситуации, недостаточными.
— Да, это было ужасно.
Мы оба растерянно замолчали, неподвижно хохлясь на своих местах.
— И для Сары это тоже был кошмар, — решился я прервать молчание. — Потерять обоих родителей в возрасте… сколько, вы сказали, ей тогда было?
— Десять.
Я размышлял, и в моем сознании постепенно начала вырисовываться целостная картина.
— Это связано с Сарой, да?
— Да, Джеймс. Вся моя жизнь до сих пор была связана с Сарой.
— Пожалуйста, продолжайте.
— Мне не следует так растекаться мыслью по древу. Сначала я говорила о бабушке, теперь повествую о нас с Сарой. Быть может, вам станет яснее, если я расскажу о поколении, которое прошло между нами.
— Хорошо.
— Так вот, у Бланш было четверо детей: старший, Сирил, который живет сейчас здесь, в замке, со своей женой, Александр, мой отец, Анна, сестра-близнец моего отца, и Синтия, мать Сары. Сирилу было десять, когда умерла его мать. Моему отцу и Анне — девять. Синтии — шесть. Можете представить себе, каково им пришлось.
Она выглянула в окно, бросила
— Каждый отреагировал на случившееся по-своему, но их всех напугало это событие. Сирил нашел прибежище от своих страхов, усвоив эксцентрическую манеру поведения. Мой отец и Синтия, напротив, замкнулись в себе и перестали выказывать свои истинные чувства. А вот Анна… Анна во многом напоминала Бланш: необычайно привлекательная, но с неустойчивой психикой. Смерть матери сделала ее одержимой.
Элла вытащила из кармана портсигар, достала сигарету и закурила:
— Анна посвятила свою жизнь стараниям как можно больше походить на мать. Она свято чтила ее память, но было в этом служении что-то нездоровое, ненормальное. Она носила материнские платья. Укладывала волосы в материнскую прическу. И ненавидела отца так сильно, как только один человек может ненавидеть другого. — Элла взмахнула рукой. — Этот дом полон мрачных тайн.
Я сидел не шелохнувшись, ожидая продолжения истории.
— В конце концов Анна покончила с собой. Она выбросилась из окна — совсем как ее мать. Ее похоронили в Сетоне. Как раз когда родные возвращались домой после Анниных похорон, и произошло то роковое крушение поезда, в котором погибли моя мама и родители Сары.
— О боже!
— Мой отец потерял сестру-близнеца и жену с разницей в неделю. Вот почему он увез меня в Америку, как только закончилась война. Боюсь, в поезде я рассказывала свою историю несколько обрывочно — еще не была уверена, что все вам открою. Ну а теперь история сама вырывается наружу.
Элла взглянула на меня и улыбнулась:
— Как бы то ни было, папа это место ненавидит. Думаю, ему кажется, что Сетон каким-то образом виновен в трагедиях нашей семьи. Или с ним просто связано слишком много воспоминаний. Не знаю. Зато мне доподлинно известно, что папа боится, как бы я не последовала примеру Анны и его матери. Вот почему он увез меня в Америку. Сначала в Калифорнию, потом, после того как встретил Памелу, в Бостон. Уверяю вас, невозможно найти более далекого от Сетона места, чем Сан-Франциско. Он пытался забыть о том, что вообще когда-либо бывал в этом замке. И хотя ему довольно часто приходилось наведываться туда, он старался свести поездки к минимуму.
— Могу его понять, — согласился я.
— В самом деле? Я рада. Потому что тут-то начинается моя собственная история. Вы, вероятно, поняли, какое огромное влияние жизнь Бланш и в особенности ее страшная смерть оказали на мою семью. Все панически боялись безумия, душевного нездоровья, хотя никто и не высказывал этого вслух: Харкорты, как вы понимаете, не говорят о таких вещах. Им не давала покоя идея насильственной смерти. Слишком многие из них погибли при ужасных обстоятельствах: их мать, две сестры, моя мать, отец Сары. И мы с Сарой, единственные дети в семье, подрастая, ощущали на себе это давление. Мы знали, что семья беспокоится за нас, опасается за нас. И мы понимали почему. Мы знали, что наша бабушка и наша тетя покончили жизнь самоубийством. А с таким знанием ребенку жить непросто.