Тонущие
Шрифт:
Она обладала разносторонним вкусом, но были у нее и любимые произведения, и я много часов провел, играя их для нее, любуясь румянцем на ее щеках, когда она рассеянно склоняла голову на обнаженное колено. Помню, она часто просила исполнить Четвертую сонату Баха для клавесина и скрипки, а еще вальс из первого акта «Лебединого озера». И именно по предложению Эллы и при ее поддержке я начал разучивать Скрипичный концерт ми минор Мендельсона, хотя в ту пору понятия не имел, что он сыграет решающую роль в становлении моей карьеры.
Элла слушала меня с восторгом, помогавшим мне постичь радости публичного исполнения. Благодаря ей моя природная застенчивость
Всякие отношения со временем развиваются: характер удовольствия, доставляемого ими, меняется, противоречия углубляются. Та первая, порывистая радость, чистая, какой только может быть человеческое чувство, не повторяется. Она развивается, растет, становится, я бы сказал, более приземленной. И при этом теряет часть своей наркотической силы, потому что магия постепенно тает в суровой реальности жизни, и любящие не в силах этого изменить.
В те блаженные недели мы с Эллой словно находились под действием наркотика, и по многим причинам это опьянение не смогло пройти само собой, прежде чем мы столкнулись с последствиями. Мы не сумели заложить прочных основ, наша любовь не получила шанса перерасти во что-то иное, как у других. Радости позднего, более спокойного этапа оказались для нас под запретом, мы так и не успели их вкусить.
Элла разрушила мои представления о жизни, мои принципы, а я проделал то же самое с ее мировоззрением. Мы вместе взорвали историю и с восторгом наблюдали, как целые вселенные событий и возможностей открывались на ее месте и ширились благодаря безудержной энергии любовного синтеза. Ночи, проведенные вместе, — воровские, тайные и столь немногочисленные — казались нам вечностью. Дни наши заполняли споры, освоение мира, музыка, смех и… Но почему я пытаюсь снова пережить их?
Тени сгущались над нами уже тогда, как и над Европой, и над всем миром: наслаждаясь силой, которую давал наш союз, мы теряли над нею контроль. Мы с Эллой, переживавшие первую влюбленность, не были готовы к мощи этого бурного чувства. Мы были всего лишь детьми и вели себя с беспечностью детей. Но при этом сражались взрослым оружием, а не игрушечным, сминая миры на своем пути с самоуверенностью богов. Традиции, ответственность, социальные нормы — все это рушилось под натиском нашей страсти. Мы предполагали переделать общество в соответствии со своими представлениями о нем. Но, поступая так, мы забыли о своем месте в нем и в мировом порядке. Люди не боги, им не следует играть с божественным огнем. Мы с Эллой совершили грех, о роковой сущности которого нас предупреждали еще древние греки. В своей спеси мы забыли самих себя. А еще мы забыли, что разрушение должно сопровождаться созиданием, что человеческое сердце хрупко, что прикасаться к нему можно только с любовью, иначе свершится несчастье.
11
Мой концерт в церкви Святого Петра не был последним, который я сыграл под эгидой одной из благотворительных организаций Реджины Бодмен, и Эрик в дальнейшем еще не раз становился моим аккомпаниатором. Собственно, это все, что сохранила о нем память.
Мне известно, что мы оба регулярно посещали «утренники» миссис Бодмен, но об этом он сам мне позже рассказывал, а я как-то не выделял его на фоне других гостей, сидевших в библиотеке дома на Кэдоген-сквер и соревновавшихся
Сейчас я силюсь вспомнить хоть что-нибудь из сказанного Эриком. И ничего не приходит в голову. Судя по всему, мы приятельствовали, коль скоро я нисколько не удивился, получив от него приглашение на чай.
После успешного выступления в церкви Святого Петра мы играли вместе еще на двух концертах, и Майкл Фуллертон написал о нас еще одну хвалебную статью в «Таймс». Помню, как читал записку от Эрика, написанную на узком листе голубой бумаги, сидя у себя дома и поджидая Эллу, и помню, что его приглашение было мне приятно. Конечно же, оно меня не удивило и не заинтриговало.
Короче говоря, я почти забыл о начале нашей дружбы с Эриком. С высоты прожитых лет мне кажется, что мы с ним были фактически чужими друг другу до того самого момента, когда в голову ему пришла великая Идея. Хотя, разумеется, в действительности он тогда уже был моим другом и, в свою очередь, добрым другом считал меня.
Хотел бы я воскресить подробности наших первых бесед, наши постепенные шаги к сближению, но пыль времен толстым слоем покрыла воспоминания о нем и затуманила их. Я не сумею вернуть их, и это меня огорчает.
Однако я могу восстановить в воображении маленькую квартирку, где он в то время жил, с мрачным видом на электростанцию Баттерси. Ясно вижу перед собой узкий коридор и убогую кухню, крошечную гостиную и ванную размером с чулан для швабр. Спальню не представляю: вероятно, я там и не был никогда, а остальное проявляется перед моим внутренним взором все яснее.
У Эрика существовала теория насчет домов. Он утверждал, и порой всерьез, что их, как детей, нужно учить преодолевать свои недостатки. В его квартире таким недостатком был размер. В любой из комнат двое взрослых людей, вытянув в стороны руки, одной из них могли коснуться кончиками пальцев друг друга, а второй — противоположных стен. Эрик справился с этим недостатком, проигнорировав его и забив комнаты под завязку огромной, несоразмерной мебелью.
— Обращайся с домом так, словно он может вырасти, — сказал он, — и не исключено, что это однажды случится.
Так что маленькая темная квартирка, где ему, стесненному в средствах начинающему музыканту, приходилось жить, была обставлена подобно роскошному дворцу. Я пришел к заключению, что мебельные сокровища попали сюда с сомнительных аукционов и распродаж имущества. И хотя протиснуться между мягким диваном-честерфилдом и стоящей возле него огромной пальмой в горшке даже при моей худобе было непростой задачей, никто бы не взялся отрицать, что оба этих предмета производят весьма внушительное впечатление. И только фортепьяно Эрика стояло особняком: он верил, что нужно проявлять почтение к предметам, которые особо ценишь. В результате его инструмент, в отличие от дивана, не был стиснут со всех сторон, он стоял на пустом пространстве, огражденный от случайных оскорблений, которым подвергалась прочая мебель.
Чем дольше я мысленно брожу по этому дому, тем яснее вспоминаю характер его обитателя. Эрик относился почтительно не только к мебели (как, впрочем, и многие другие умные, чувствительные люди не от мира сего — такими их считает большинство). Он был очень привязан к людям. Музыка не поглощала его полностью, хотя он ею жил; душа его жаждала роскоши человеческого общения, хотя умом он превосходил многих. Ему было свойственно думать о благе своих друзей, прежде чем об удовлетворении собственных желаний.