Топ-модель
Шрифт:
Одеты они были тоже без вкуса и ума. В каких-то пышных кринолиновых юбках, причудливых жакетах и с большим количеством различных аксессуаров. В их облике французская революция XVIII века нелепо сочеталась с африканским сафари, жаркими тропиками и индийскими храмами.
– Маша? Ой, какая наша Машенька? Приехала Москву покорять? Ха-ха, ну смешная девчонка! Как бы тебя здесь не покорили?..
– кричали сестры одновременно.
– Куда мы, девочки? Давайте, в стриптиз - бар "Полуночный ковбой". Та-а-ам такие ковбои с та-а-акими шпорами, - и хихикали, как сумасшедшие.
Я
– "Полуночный ковбой", как интересно?
– Да, Машенька, мы тебя сразу плюхнем в столичную сточную жизнь, галдели Миненковы, - чтобы никаких иллюзий, никаких романтических представлений, никаких...
– Да, все она сама знает, - говорила Евгения.
– И даже лучше вас, старых пастушек. Это у вас "полуночные" страдания, а у Марии - никаких романтических бредней.
– Почему же?
– возразила.
– Я верю в себя.
Впрочем, это я сказала сама себе - "пастушки" с шумом и гамом выбиралась в коридор. Было такое впечатление, что надушенные и приукрашенные обезьянки в кружевных цирковых юбочках с радостной торопкостью выбираются в опасные джунгли для интересных приключений.
Вечерняя Москва встретила нас прохладой, рекламными огнями и умиротворяющим гулом. Это был не дневной, напряженный гул, призывающий жителей города и его гостей к выносливым будням, где нельзя ни на секунду расслабиться и подумать или о вечности, или о себе, родном. Сгущающиеся сиреневые сумерки, как пончо, накрыли город, скрывая морщины старых переулков, рваные раны помойных подворотен, бомжевитость железнодорожных вокзалов и полдневную жарынь проспектов, забитых транспортом...
Теперь дороги были свободны - и мы мчались на битых, цвета раздавленной вишни, "жигулях" сестер Миненковых, что называется, с ветерком. Средства передвижения, окружающие нас, в большинстве своем напоминали боевые танки. Я посмеялась: такое впечатление, что в городе ведутся военные действия.
– Джипы - престижно, - отвечала Евгения.
– А война вокруг нас, детка, но невидимая. И побеждает в ней или сильнейший, или подлейший.
Я посчитала, что слова двоюродной сестренки есть рисовка столичной штучки, и продолжала глазеть по сторонам с любопытством провинциалки.
Москва напоминала мне огромную многопудовую купчиху в бесчисленных и аляповатых одеждах. Кажется, есть такая картина "Чаепитие в Мытищах" - там за столом сидит пышнотелая матрона и хлебает чай с блюдца. А вокруг неё служки, блаженные да попрошайки. Интересно, какую роль судьба отведет мне? Во всяком случае, мне бы не хотелось стоять с протянутой рукой у хлебосольного стола в надежде на жалкую подачку.
Когда мы подъезжали к зданию, на фасаде которого скакала на кобыле ковбойская фигура, созданная умельцами из цветных
– Козел, - на это сказала Галя, сидящая за рулем.
– Был бы пулемет...
– У нас есть помидоры, - Алла зашуршала пакетом.
– Девочки, прекратите, - проговорила Женя.
– Вечер долгий, мы фраера взорвем изнутри.
– А если он любит мальчиков?
– спросила я.
– Будем надеяться на лучшее, - посмеялись все.
Выбираясь из машины, заметила у враждебного нам джипа атлетического молодого человека с короткой стрижкой и трапециевидной челюстью. Не герой ли он моего романа?
Не обращая внимания на окружающий мир, Атлет захлопнул дверцу своего внедорожника и уверенной походкой отправился к парадному подъезду ночного клуба. Там призывно горели рекламные огоньки, и лакействовал тучный человек в ливрее, но в шортах и с обнаженным пузом.
– Разврат ждет нас, девочки, - провозгласила Галя, и мы тоже направились к парадному подъезду.
Наш путь проходил мимо новенького джипа, имеющего наглость нас морально оскорбить. И я не удивилась, когда краем глаза заметила, как Аллочка плющит помидорину об его лобовое стекло. Месть пролетария - буржуа? Сочная, окровавленная ветошь помидора начала сползать по стеклу...
– Будет соблюдать, паразит, правила движения на дороге, - проговорила Аллочка.
– Не люблю хамов.
Кто больше хам, промолчала я, тот, кто хамит несознательно или тот, кто это делает умышленно? Вопрос остался без ответа - швейцар скалился нам, будто родным:
– Добро пожаловать, милые дамы.
– Ты сам мил, чертушка, - пощекотала Галя ноготком халдейский живот. Джо выступает?
– А как же, красавица.
– Отлично, - заключила "красавица", похожая, напомню, на тропическую обезьянку.
– Джо - моя любовь.
– Не-е, Джек лучше, - захихикала Аллочка.
– У него трицепсы больше.
Я поняла, что суровая судьба решила меня испытать, столкнув с сексуальными маньячками. Да делать нечего - значит, так надо. Вот только кому? Мне? Ладно, решаю, не будем нервничать раньше времени - скорее всего, ветшающие тетки Миненковы есть жертвы столичной моды на подобные публичные представления. Никто их не любит, равно, как и они никого не любят, кроме самих себя, разумеется. Им можно только посочувствовать - быть в эпицентре столично-богемного блуда и оставаться старыми девами.
Перешагнув порог заведения, мы оказались... в мексиканских прериях. Во всяком случае, первое впечатление было именно таким. Яркие краски, где цвет оранж преобладал, на каждом столике стояли декоративный кактусы, маленькая сцена представляла собой загон для лошадей в далеком, пыльном и колоритном Техасе, а клетчатые рубахи и джинсово-кожаные штаны на грубых официантах, выступающих в роли грубых и простых парней, дополняли это впечатление. Не хватало лишь кобылы. Или коня. Впрочем, разгоряченные конские морды были намалеваны на заднике сцены.