Топ-модель

Валяев Сергей

Весь этот ужас лейтенант излагал с хладнокровной улыбкой, словно говорил о последних веяниях отечественной моды. Выборочный опрос населения, проживающего в домах у пруда, не дал должного результата.

– Висяк, - заключил спокойный Кудря, добавив, что рад нас видеть: вдруг жертва нам известна.
– Она сейчас в морге "семьдесят четвертой". Если "ваша", позвоните...

– Голова, говоришь, там есть?
– уточнил Стахов без видимых душевных усилий.

– Все там есть, - зевнул лейтенант.

– Это хорошо, - услышала я.
– Маше будет легко узнать, если...

Я

почувствовала, как кофе и булочка, которые я успела заглотить во время исторической встречи с известными гг., лезут из меня, как люди из горящего дома. Еще меня заштормило от мысли, что этот чудовищный кошмар наяву никогда не закончится.

– Плохо, - посочувствовал Алекс мне уже в маишне.
– Боюсь, это только цветочки.

– Прекрати, - заорала.
– Нельзя же так... говорить?!.

– Как?

– Бездушно, черт подери!

– Нормально говорим, - передернул плечом.
– Работа такая, Маша. Привыкай.

– Не буду привыкать, - истерила.
– Не буду и не хочу! Как к такому можно привыкнуть?

– Привычка - вторая натура, - последовал спокойный ответ.
– Твоя истерика понятна, но малопродуктивна. Возьми себя в руки. Нам надо ещё опознать труп.

Здесь происходит то, что происходит. Я воплю - останови машину! Водитель быстро и трезво выполняет эту просьбу. Я открываю дверцу и выпадаю на пыльную и палящую обочину. Меня выворачивает горькой желчью ужаса и страха - желчью нескончаемых событий, на каковых я не могу повлиять. Но почему? Почему? Почему? И не нахожу ответа.

– Нормальная реакция нормального человека, - слышу голос менхантера. У меня подобное было. Правда, очень давно. Так давно, что, кажется, живу лет триста.

– Я не хочу туда, - говорю, сдерживая слезы.
– Я и так знаю, это Танечка.

– Прости, надо, - отвечает, объясняя, что маньяка надо искать резво, потому что у нас много другой работы.

– Какой работы?

– Оперативно-боевой.

Удивилась ли я? Почти нет. Хочу или нет, однако обстоятельства моей новой жизни складываются так, что скоро не буду принадлежать самой себе. А кому тогда? Не знаю.

Мечтала о праздничном чистом мире, а он оборачивается ко мне изнаночной стороной, и теперь мне видны грубые нитки интриг и разодранные швы зависти и ненависти. Мечтала быть красивой и счастливой, а меня рвет горькой желчью ужаса. Хотела чувствовать запахи солнечных духов, а вдыхаю испарения трупных разложений.

Мир оказался куда жестче и неприятнее, чем я могла только предположить. Разве можно быть счастливой в стране, где такое понятие, как счастье, выжгли каленным железом. Жить успешно среди неуспешных? Жить счастливо среди несчастных? Жить вечно среди мертвецов? Жить и понимать, что обречен на постоянный бой с больным обществом. Жить и знать, что раньше или позже тебя победят. Тогда как жить и зачем жить?

– Подъезжаем, - голос Стахова.
– Ты как, Маша?

– Прекрасно, лучше не бывает, - огрызаюсь и вижу бесконечный бетонный забор, выкрашенный в неприятный цвет мочевины.

За этим забором - громадные казенные здания, обшарпанные, с множеством окон-ячеек, где замечаются безликие живые манекены.

Узрев

некий пропуск на лобовом стекле джипа, охранник пропускает машину на территорию. Мы катим по дорожке, следуя указателям.

Небольшое одноэтажное кирпичное здание среди деревьев - это морг. Даже в такой жаркий день от него истекает холод - мертвый холод прошлого. Я же ежусь от будущего. Я не хочу такого стылого и страшного будущего. Однако оно наступает - оно есть, это проклятое будущее, превращаясь в немилосердное настоящее.

Видимо, в каждом из нас существует некий НЗ - неприкосновенный запас сил. Кажется, все, вымотан и смертельно устал, и нет никакой возможности жить дальше. И ничего подобного! Твой потенциал оказывается практически безграничным. И продолжаешь жить, и выполнять свои физические функции. Вот только душа саднит точно так, как в детстве ломит ссадина, затопленная йодом.

Я заставила себя выйти из чистой и прохладной, как море, машины в мир, измученный вспышками на солнце и безумными действиями людей, проживающими на шестой планете от этого дневного светила. Я вышла, чтобы заглотить кусок расплавленного воздуха. И этот кусок, подобно свинцу, обжег мою душу, а от хлада мертвецкой она невозможно сжалась...

И я почувствовала: моя душа закалилась, точно легированная сталь. И я почувствовала внутри себя эту звенящую сталь. И от этой звенящей и подлинной стали возникла сила, способная противостоять всему, что мешает нам жить достойно и счастливо.

Старенький, пьяненький и болтливый служитель мертвецкой, отвечающий за сохранность трупняков, как он выразился, встретил нас неприветливо, мол, не положено без соответствующих документов, да и обслуживающий персонал на обеде.

– Вот документы, дед, - Алекс тиснул сторожу ассигнацию цвета весенней американской лужайки, и все врата пред нами отворились.

Мы прошли по плохо освещенному коридору, где возникло впечатление: катакомбы.

– Подружка, небось, - слушала развязный хмельной голос.
– Ой, нынче черт-те чё, я вам так скажу. Душегубство непотребное. Ранее порядок был, а сейчас порядка - йок! Та-а-к, неопознанные трупняки... это тута. Тута у нас морозильник. Вишь, какая дверь?

Металлическая дверь с крутящимся колесом по центру походила на сейфовую в банковское хранилище. С заметным усилием старик отвинтил колесо - из хранилища вышла морозная заснеженная зима. Сторож включил свет - и я увидела металлическую стену, состоящую как бы из ячеек. "Как в камере хранения", подумала.

– Вроде тута, - проговорил старичок.
– Ежели, говорите, красивая?
– И рывком выдвинул из "камеры хранения" стеллаж, на котором под стираной простыней со штампами угадывалось нечто, напоминающее человека.
– Отворять, мил человек?

– Давай, отец, - сказал Стахов с обыденным выражением на лице.

До последней секунды надеялась, что произошла ошибка...

Я знала Танечку чуть-чуть, но она была живая, когда её знала, и видеть её под мерзлой простыней не хотелось. Если она там, значит, я тоже виновата - виновата в её смерти. Если бы не я - она бы жила, и жила бы как хотела. Бы-бы-бы - как тавро неотвратимой беды.