Торговцы плотью
Шрифт:
— Ну, что с твоей пьесой? — спросил я Артура.
С обычным энтузиазмом он поведал, что самый последний вариант отдан в театрик в Гринвич-Виллидж и он ждет извещения о том, когда состоится читка. Я ничего не сказал, чтоб не рушить его надежд.
Я позволил ему поболтать, улыбаясь и кивая, когда он перечислял внесенные в пьесу исправления. Когда он умолк, наливая из треснувшего графина домашнее вино, я небрежно спросил:
— Ты видишься с Дженни?
— Господи, конечно! — заморгал он. — Я вижу ее раза два-три в неделю, а звоню почти каждый день.
—
— Прекрасно. После Дня труда открывает собственную студию и страшно волнуется.
— Дай Бог ей удачи. Она всегда мечтала об этом. Я рад, что она встает на ноги. У нее есть талант.
— Ну конечно! — с жаром воскликнул он. — Посмотрел бы ты на ее ткани!
— Я смотрел, — коротко напомнил я.
— А, — спохватился он, краснея. — Да. Разумеется. Я м-м-м я ей рассказал, что обедал у тебя. Расписал квартиру. Она порадовалась твоим успехам.
— Гм… А скажи, Артур, куда вы с ней ходите? Чем занимаетесь?
— Ну… ты ведь знаешь, денег у меня немного, а Дженни копит на студию. Так что чаще всего закусываем у нее или у меня. Мы съели страшное количество гамбургеров и консервов из тунца. Мы — бедняки.
Он радостно засмеялся, а я был готов убить его.
— И вы никуда не выходите?
— Да Господи, конечно, выходим! На прошлой неделе были в кино. Еще ездили в Бронкс в зоопарк и в музей Метрополитен на выставку Тернера. [16] А один раз путешествовали на пароме на Стейтен-Айленд. Ну и гуляем много. В Виллидже, в Сохо. В прошлое воскресенье чуть ли не весь нижний Ист-Сайд обошли. Нам нравится бродить по городу. Разговаривать.
16
Тернер Уильям (1775–1851) — английский художник-романтик.
Я хотел спросить, возвращаются ли они потом домой, чтоб заняться любовью, и не смог.
— Отлично! — по возможности беззаботно воскликнул я. — Передай ей мои наилучшие пожелания. И если ей нужны деньги на студию… — Я не закончил.
— О Господи, Питер, — сказал он в замешательстве и заморгал без остановки. — Я думаю, денег она от тебя не возьмет.
— Да, конечно. Глупое предложение. Не говори ей ничего.
Вечер не доставлял мне особого удовольствия, а почему — я не мог понять. Но уходить не хотелось. И, покончив с едой, мы перешли в бар, где я уговорил Артура позволить мне заказать графин водки.
Я был в смятении. Помню, что снова старался перевести разговор на Дженни Толливер. Как она выглядит? Купила ли какие-нибудь обновки? Как поживают ее родители? Не похудела ли она?
Потом заметил, что Артур смотрит на меня с жалостью, и не смог этого вынести. Я сказал, что в понедельник буду страшно занят, и поспешил унести ноги.
— Спасибо за обед!
— Спасибо за выпивку, — ответил он. — Давай повторим в ближайшее время.
— Давай!
Но я знал, что не повторим.
Глава 76
Безусловно,
Я позванивал Люку Футтеру, узнавая, как продвигаются его изыскания, но в ответ слышал только одно: «На это нужно время».
Где-то в середине апреля я поставил в график собственную «сцену» с женщиной по имени Салли, которая, по словам рекомендовавшей ее особы, приехала из другого города в Манхэттен на недельку за покупками.
Я ждал ее в Розовой комнате, главной спальне, где спал сам. Приготовил белое вино в бокалах, заглянул в ванную, проверить, сменила ли Марта полотенца.
Заслышав стук в дверь, я открыл и расплылся в улыбке. Передо мной стояла Салли Ли Сурби, моя бывшая жена.
Она бросилась ко мне, схватила за руки.
— Милый, — обрадовалась она, — ради Бога, что ты тут делаешь?
— Я — владелец совместного предприятия, — сообщил я. — А ты что тут делаешь?
— Думала, найду здесь петушка-янки, — засмеялась она.
— Салли, если ты искала кого-то другого, я пришлю свободного жеребца.
— И не думай, милый, — сказала она. — Все будет, как в старые времена.
Пока мы раздевались, она рассказывала, что расторгла брак с человеком, разводившим в Джорджии рыб.
— Милый, он весь пропах камбалой.
Теперь ее звали Салли Ли Рэндольф, и ее нынешний муж владел сетью прачечных, агентством по продаже «кадиллаков» и местной монополией на изготовление «гобблбургеров» — индюшачьих окорочков, сервированных на соленых булочках.
— Мы богаты, богаты, богаты, — пропела она.
— Рад слышать, — сказал я. А когда увидел ее обнаженной, добавил: — Салли, ты поглощаешь слишком много гобблбургеров.
— Пожалуй, — произнесла она, похлопывая по пышным ляжкам. — Но Хэнку нравится. Хэнк — это мой муженек.
— Выглядишь ты грандиозно, — заверил я ее. — Ничего не висит, нигде не морщит, ничего не торчит. Хэнк просто счастливчик.
— И братец его тоже, — захихикала она, рухнула в постель и протянула ко мне руки.
В постели она выкидывала те же безумные акробатические трюки, что и в бытность моей женой. Секс был для нее шумной игрой, любовной потасовкой. Если в нем не было ничего забавного, его не существовало.
Она наслаждалась, ибо я вспомнил, как ей приятна щекотка. Она теряла рассудок. Пощипывание груди лишало ее рассудка. Облизывание ладошек лишало ее рассудка. Покусывание уха лишало ее рассудка. Это был стотридцатисемифунтовый клубок обнаженных нервов.
Мы вместе сладко и вдохновенно сыграли чудную «сцену». Мы забавлялись, вспоминая, где кнопки, на которые надо нажимать, и курки, которые надо спускать. Я почти забыл, какой дивной бывает полная физическая близость. Как прекрасно человеческое тело.