Торквемада

Фаст Говард Мелвин

— Все это ересь, приор, ересь, ересь! Разве вы не согласны со мной? Ну конечно же, согласны.

— Сир, супруг мой, — возмутилась Изабелла. — Вы ведете себя как свинья. Слышите? Как свинья! У нас в гостях Альваро де Рафаэль, а вы даже кивком не поздоровались с ним. Где наше королевское достоинство? Что о нас подумают?

Фердинанд плюнул на карту, лежавшую перед ней. Растер плевок пальцами и вновь потребовал от Торквемады ответа: можно ли считать ересью утверждение, что Земля круглая?

Торквемада ответил,

что такое утверждение — разумеется, сущая глупость, но не всякую глупость можно считать ересью. Альваро почувствовал, что Торквемада просит его одобрения, дружбы, возможно даже — подать ему надежду. «Он уже стал великим инквизитором», — сказал себе Альваро. Торквемада был сдержан и очень напряжен, и Альваро чувствовал, как он страдает. «Как, должно быть, ему тяжело», — подумал он.

Фердинанд, с силой ударив по карте кулаком, выкрикнул:

— Он еврей!

— Кто, сир? — спросил Торквемада.

— Этот итальянец, Колумб.

— Я слышал, он стал христианином, — тихо сказал Торквемада.

— Стал христианином! — взорвался Фердинанд. — Стал христианином! И такие слова я слышу от человека, которого только что назначил великим инквизитором! В нем иудей и христианин сплетены в неразрывный узел, а великий инквизитор вздумал спорить со мной!

Торквемада без промедления, мягко и убедительно возразил королю:

— Если он придерживается иудейской веры, мы можем принять меры. Но нужны доказательства, веские доказательства. Или по меньшей мере, нужно, чтобы кто-то обвинил его…

— Да все они исповедуют иудаизм! — воскликнул Фердинанд. — Включая и его! — И он указал на дона Альваро.

Спокойно, не повышая голоса, Торквемада произнес:

— Он не еврей, сир, он даже не выкрест.

— Там, в Сеговии, все евреи! — вопил Фердинанд. — В каждом есть примесь этой ублюдочной крови! В каждом, в каждом!..

Изабелла взяла Альваро за руку и увела с помоста.

— Пойдемте отсюда, друг мой, — шепнула она ему.

Альваро кивнул Хуану. В дверях они задержались. Изабелла заплакала. Альваро ничем не мог помочь ей и думал, что за странное это зрелище — королева в слезах. И тут его осенило: а ведь Изабелла не только королева, но и женщина. Дело в том, что никто и никогда не думал о королеве как о женщине.

Когда они вышли из дворца, Хуан сказал Альваро:

— Она вдруг превратилась в обыкновенную женщину.

Альваро ничего ему не ответил и только подумал: «Помоги ей Бог!»

3

На обратном пути в Сеговию все трое, и — как знать, — может, и Хулио, постоянно возвращались мыслями к тому, что произошло в Севилье. Однако заговорили они об этом не прежде, чем достигли окраин Сеговии, и то обиняками. Несколько часов они ехали в полном молчании — Торквемада и Альваро рядом впереди, Хуан и Хулио позади, отстав на несколько сотен ярдов. Альваро

был погружен в свои мысли и впоследствии не мог вспомнить, почему он упомянул, что прошло двадцать лет с тех пор, как Торквемада крестил его дочь.

— Кажется, это было вчера, — сказал Альваро.

Торквемада стал изрекать прописные истины. Сказал, что время — это миг. И человеческая жизнь — миг. Песок, сыплющийся в песочных часах. Неожиданно, словно осознав, какую выспренную чушь он несет, Торквемада оборвал речь. Лишь перед Рафаэлем он стыдился произносить такие, неизбежные в устах любого священника фразы.

Альваро, будто ничего не заметив, сказал:

— А за пять лет до этого я приехал в Сеговию и тогда же познакомился с тобой, Томас.

— Как же, как же, — отозвался Торквемада. На него вдруг нахлынули воспоминания. — А откуда ты приехал, Альваро? Из каких мест?

Альваро насторожился. А когда испанец настораживается, в нем проступает нечто звериное, и Торквемаде показалось, что Альваро ниже пригнулся в седле, словно прячась от опасности, и взялся за шпагу. Торквемада удивился. Его вопрос не таил подвоха. Праздный вопрос, только и всего. Говорил он одно, думал другое. Как и за минуту до этого, ему было безразлично, откуда приехал Альваро, а тот вдруг насторожился и чуть ли не испугался.

— Прошло двадцать пять лет, — медленно произнес Альваро. — И ни разу за все это время ты не поинтересовался этим. Почему, Томас? Почему ни разу за все двадцать пять лет?

— Наверняка спрашивал, — возразил Торквемада.

— Может быть, и так, — согласился Альваро.

Стремясь скрыть тревогу, Альваро перевел разговор на Колумба, и вскоре они уже спокойно рассуждали, действительно Земля круглая или нет.

— Кому, как не вам, купцам, знать это, — сказал Торквемада. — Я хочу сказать — вы всегда знали это. Ведь у вас в некотором смысле братство.

— Какое еще братство? — спросил Альваро.

— Купеческое.

— Купеческое? — переспросил Альваро.

— Ну, скажем, ты и Колумб. Вы оба купцы. Вы накопили определенные знания. Используете одни и те же карты. Разве не так?

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Альваро.

— А ты подумай.

Они вновь замолчали.

День клонился к вечеру. Путешественники подъехали к каменному дорожному столбу, старому, как само время. На одной его стороне были еле заметные знаки, высеченные некогда, возможно, еще финикийцами. На другой стороне сохранилась латинская надпись — ее до сих пор можно было разобрать. Она гласила: «Четыре мили». Всякий раз, подъезжая к этому столбу, Альваро удивлялся: ведь до окраин Сеговии оставалось всего полторы мили. Всадники дали здесь отдохнуть своим лошадям. Альваро и Торквемада сели рядом, Хулио и Хуан на почтительном расстоянии позади. Кивнув на Хуана, Торквемада сказал Альваро: