Торнадо нон-стоп
Шрифт:
Ева записала телефон и адрес Наумова. Аглая Петровна не спросила, зачем. Она все еще была под впечатлением пейзажа…
Пора было прощаться. Ева допила кофе и посмотрела на Соломирскую. Какая же она красивая! Тонкое, нервное лицо, яркие губы, мягкие завитки волос у висков…
– Ева! – неожиданно сказала Аглая Петровна. – А где вы были в тот день, когда…убили Матвеева? Я имею в виду, на даче, в Мамонтовке, или…
Ева растерялась. Вопрос застал ее врасплох. Действительно, а где она была?
– Дома… в Москве.
– Целый день?
Ева кивнула.
– Олег ушел на работу, а я погладила белье, потом… готовила
– Олег – это кто?
– Это мой муж.
Аглая Петровна задумчиво посмотрела в окно, потом на Еву.
– Кто-нибудь может подтвердить, что вы в тот день все время были дома?
– Нет… – ответила Ева. И подумала, – Почему она меня об этом спрашивает?
Аглая Петровна поняла, что, во-первых, у Евы далеко не праздный интерес к Денису Аркадьевичу, а во-вторых, что у Евы нет алиби.
ГЛАВА 9.
Славка брился в ванной, стоя босиком и что-то насвистывая. Половина лица у него еще была в пене для бритья, когда зазвонил телефон. Пришлось идти на кухню, и слава Богу, потому что чайник вскипел и залил газ. Чертыхаясь и проклиная все на свете, господин Смирнов одной рукой пытался выключить плиту, а другой взять телефонную трубку.
– Всеслав, – торжественно представился он, узнав по голосу бывшего шефа.
– Рад познакомиться, – пошутил Громов. – Как дела? Есть что-то новое?
– Почти ничего. Так, наблюдал… Похоже, в доме что-то ищут, но найти не могут. Видел милицию и ребят из госбезопасности.
– Ты не ошибаешься?
– Вроде, нет. Я узнал одного.
– Что это у тебя все – «вроде», «почти»?!
Славка пожал плечами, хотя Громов не мог его видеть, и промолчал.
– Что молчишь?
– Да я вернулся вчера поздно, не выспался.
– Ладно, – примирительно произнес Игорь Анатольевич. – Если будут новости, сообщи!
– Ага.
Славка пошел продолжать бриться, размышляя о женщине, которую он видел на заброшенной даче. Женщина ему понравилась, «запала в душу», как говорится. Интересно, что она там делала? Почему пряталась? Он дождался, когда она пойдет обратно, и отправился следом. Вокруг быстро темнело. Дорога вилась между сосен, елей и старых лип, разбитые фонари не горели. Женщина, по-видимому, шла к электричке.
– Наверное, поедет в Москву, – решил господин Смирнов. – Во всяком случае, с этой платформы отправляются поезда на Москву.
Он прислонился спиной к бетонному столбу пешеходного моста, встав таким образом, чтобы видеть женщину, оставаясь незамеченным. Впрочем, она и не смотрела по сторонам, – стояла, понурившись, думая о чем-то своем.
Подошел поезд. Славка в последний момент вскочил в тот же вагон, что и незнакомка. Ничего не замечая, она села у окна. Славка занял место сзади, борясь со сном. Электричка неслась к Москве, грохоча на стыках, освещая горящими окнами черный лес, мелькающие дома, заросли орешника и акации по бокам насыпи.
На Ярославском вокзале было шумно и многолюдно, несмотря на позднее время. Славка едва не потерял из виду женщину, которая прямо с платформы спустилась в метро. Он снова сел в тот же вагон, что и она, издалека
– О чем она плачет? – думал Всеслав Смирнов, разведенный мужчина лет тридцати пяти, оказывающий непростые и дорогостоящие услуги состоятельным людям.
Впрочем, не только. Довольно часто он помогал своим друзьям или знакомым, попавшим в трудную, неразрешимую ситуацию, просто так, бесплатно. Он считал, что зло не должно оставаться безнаказанным, и, по возможности, старался восстановить справедливость. Правда, богатый опыт привел его к выводу, что люди сами так или иначе провоцируют свои неприятности, и Славка стал относиться к жизни с изрядной долей скепсиса и гораздо хладнокровнее воспринимать происходящее.
Он смотрел на плачущую женщину, и невольно закипал от негодования на того, кто заставил ее плакать. Господин Смирнов не выносил женских слез. Наверное, это шло из детства, когда его мама плакала длинными зимними ночами, то ли от одиночества, то ли от бессилия перед жизненными трудностями… На праздники мама никогда не уходила из дому, отмечая их вместе с сыном, за обильно накрытым столом. Выпивая рюмку водки, она почему-то расстраивалась, и праздничный обед проходил невесело.
Иногда к маме приходили подружки, такие же незамужние, одинокие женщины, подолгу разговаривали, пили вино и чай с тортом; выпив, жаловались на судьбу. Вообще, Славка вырос в «женском царстве», как он сам это называл. Суворовское училище, а потом военное десантное сделали из него мужчину, чему он был несказанно рад, представляя себе, каким хлюпиком он мог вырасти в маминых нежных руках.
Перед самым выпуском курсант Смирнов женился. Так поступали почти все его товарищи. Ехать к месту службы одному не хотелось. Была и еще одна, вполне естественная причина, – молодых, сильных, здоровых мужчин влекло к женщинам. Это неудержимое влечение многие принимали за любовь. Весна, первая зеленая травка, блестящие на солнце лужи, теплый асфальт, запахи сирени и молодых тополиных листьев возбуждали, рождая сладостную тревогу в душе, жажду чего-то прекрасного, неосуществимого…
Понадобилось всего несколько лет совместной жизни, чтобы вся романтика и прелесть интимности, наслаждение ласками, слиянием молодых тел, трепет в душе, сменились взаимным недовольством, раздражением и претензиями. Это произошло так исподволь, незаметно, что вызвало недоумение и протест. Куда делось все то чувственно-сладкое, влекущее, вся нежность, порывы страсти, желание видеть друг друга, говорить друг с другом? Куда делось удовольствие от бытия вместе , вдвоем? Куда все это ушло? И, главное, почему?
Через пять лет пылкие влюбленные стали чужими друг другу, разочарованными людьми, навязчиво и бессмысленно задающими себе одни и те же вопросы. Что толкнуло их друг к другу? Что их связывало? Что заставило их вступить в брак, наконец?
А действительно, что?
Ни Славка, ни Жанна, как звали его супругу, не смогли найти ответа. Они решили расстаться и, как ни странно, это решение принесло им обоим облегчение от невыносимого бремени взаимных обязательств, которые давно стали им в тягость. Они испытали чувство свободы и растерянности, как узники, которых вдруг выпустили из ненавистной темницы. Им бы радоваться, а они не знают, куда теперь девать себя, куда идти?