Транс
Шрифт:
– Поляков… – услышал я густой шепот и открыл глаза. – Да проснись же ты, Поляков.
– Что?.. – Я очнулся. – Ты чего не спишь?
– Дышит… Тихо-тихо… Из ящика ноги торчат. Слышь? Это не просто сапоги, в них – ноги.
Свет луны падал на стопку красного кирпича, коромысло и ящик, накрытый клеенкой, на которой высилась гора травы, еще не прошедшей сортировку, а между досками ящика у самого пола торчали резиновые сапоги, довольно старые.
– Так ведь обыкновенные сапоги. Мы же днем видели,
– Тебе трудно взглянуть? – жалобно сказала она, шмыгая носом, и подтолкнула меня.
Я на коленях подполз к ящику и дернул за сапог. В нем что-то было. Похоже, действительно нога.
Нет. Это было уже слишком… Торопливо смахнул на земляной пол траву, снял клеенку, доски…
Трясущимися руками достал из брючного кармана спички, зажег одну и тотчас задул огонь. В ящике находился человек, лицо которого до бровей заросло темной бородой.
Милка, прижавшись к косяку входной двери, плакала.
Несколько успокоившись, я вновь зажег спичку, поднес ее ко рту бородача и обрадовался: человек спал, а спящий, конечно же, лучше трупа в данный момент.
– Бежим отсюда, – всхлипывала Милка. – Чего ждем?
Я вытер травой выступившую на лбу испарину и велел Милке посветить. Она, продолжая всхлипывать, подошла, взяла коробок. Глубоко вздохнула и чиркнула спичку, тотчас зажмурившись. Человек, одетый в свитер – это в такую-то жару! – и кепка на голове, вельветовая, с лакированным козырьком. Мне показалось, однажды я видел такую на голове своего знакомого.
– Стоценко, – шепнул я, вглядываясь в бородатое лицо. – Он. Точно. Запутаться можно. Выйдем отсюда.
Мы устроились за сараем, как раз с той стороны, где за стеной стоял злополучный ящик. Уселись на трухлявые доски, обвязанные проволокой. Милка, приложив к стене сарая ухо, слушала.
– Занятно получается, – сказал я. – Дятел, душевнобольная, а теперь еще и Стоценко. Экспериментирует старая. Знаешь, что такое летаргический сон?.. Нарушение механизма сна. Разрыв связей. Очень, надо сказать, мудреная вещь, неразгаданная.
– Карга и тебя в кролика превратит… Клянись, что не притронешься к жратве… Обещай, иначе сейчас же подожгу этот серпентарий.
– Поджечь мы еще успеем… Странно, что старуха нас не боится. Да и Жорка, вернее всего, знает о Стоценко, однако спокоен.
– А что Жорка? Не нравится он мне. У него больше притворства, как мне кажется. Кто им воду носит?.. Ты видел, какое ведро во дворе стояло?.. Больше пуда в нем.
– При чем тут ведро, когда ворожея может погружать человека в летаргический сон!
– Ну и что? – осмелела Милка. – А если сдохнет твой Стоценко? Кто отвечать будет?! Представляю, как Жорка закопает мужика в лесочке и не почешется.
– Я предупреждал, что не все просто в этом деле. Дуй домой.
– Не
– Но-но, не балуй! – Я выхватил из ее рук коробок со спичками. – Террористка… Но в чем-то ты права: кто же им воду носит? Огород поливать надо, пищу готовить.
– Что-то мне пить захотелось. – Она скинула с плеч одеяло. – Надо было канистру с тамусом сюда забрать.
– Ты сходи за ней, а я постараюсь еще раз… Может, разбужу Стоценко.
Милка нехотя поднялась, вздохнула, подняла какую-то палку и, осторожно ступая, направилась к дому.
Я зажег спичку и склонился над ящиком. Ощупал лоб спящего, дернул за бороду, приподнял веко правого глаза – спит старатель. Похудел, ребра прощупываются, щеки ввалились, но пульс в норме. Мощный пульс.
Выйдя из сарая, столкнулся с Милкой. Она была сильно возбуждена, слова не могла вымолвить, лишь всхлипывала и показывала пальцем на дом.
– Чего ты так напугалась-то? Канистра где?
– Какая канистра… Палка, с которой она ходит, у стола… Кровать заправлена покрывалом, а старухи нету!
Я почесал затылок и отправился за канистрой. Конечно же, мне вспомнились Жоркины слова о полетах старухи, которые убедили меня, что йога поят галлюциногенными настоями… Может, и Милка находится сейчас под воздействием, например, гипноза… Как, собственно говоря, и я сам. Следовательно, спящий Стоценко существует лишь в нашем воображении. Однако мне что-то не доводилось слышать, что под гипнозом человек продолжает размышлять, думать, предполагать и, наконец, сомневаться в реальности происходящего.
Мельком глянув на старухину кровать, на слюнявые Жоркины губы, я загасил спичку. В изножье кровати заметил полоску света, идущего из-под пола. Подвал, подумал я, кое о чем догадываясь. Взял канистру и вышел.
Мы вновь уселись на трухлявые доски, глотнули тамуса. Немного помолчали, смакуя напиток.
– Мне становится интересно, – прошептала Милка. – Сначала, признаюсь, напугалась до смерти, а потом, вернее, сейчас, ну и чего, в самом деле, бояться? Чего бояться мне, если ты спокойный, как трактор?
– Давай-ка мы вытащим тюфяк на улицу и все же постараемся уснуть. Утро вечера, как говорят… Ага?
– Как ты думаешь, она летает? – спросила Милка. – Мы бы услышали шаги, когда она на крыльцо выходила. Вот бы летать научиться!.. Над лесом… А ты?
– Разберемся. Какие полеты, когда законы гравитации никто не отменял? Давай-ка я лучше расскажу тебе сказку о кузнеце, выковавшем чугунную женщину.
Она кивнула. Мой монотонный голос скоро усыпил девушку. Около часа я не решался пошевелиться.