Транс

Поповичев Виктор

Старуха хлопнула Милку по заду:

– Игрунья! – Она вздохнула: – Право, не верится, что когда-то и у меня были такие тугие ягодицы. Эх сударики вы мои.

– Кастаньеты, – сказала Милка, разглядывая тщательно отполированные, соединенные кожаным ремешком пластины черного дерева.

Архелая-Анна сфокусировала глаза на предмете в руках девушки:

– Дай-ка сюда, – протянула руку.

Просунула палец в петлю, глянула на нас и выдала ритмическую штуковину… И еще раз, только другой звуковой рисунок. Затем велела мне следовать

за ней.

В сенях она сняла со стены матерчатую сумку с длинной ручкой, кинула в нее кастаньеты.

– А ты, – повернулась к Милке, – шторы достань из чемодана, что под Жоркиным лежбищем. Повесь на окна.

Я и старуха вошли в лес. Озеро было у нас с левой стороны. Сделав несколько десятков шагов, ворожея остановилась, достала кастаньеты и кивнула на куст орешника:

– Веду тебя по тропе, по которой ушел Стоценко… Сорви лист, пожуй.

Я послушно отгрыз зубами кусочек, ощутил терпкость и сплюнул зеленую массу, но не понял, что это за растение.

Тропы, о которой говорила старуха, я не видел – густая трава пружинила под ногами, паутина облепляла лицо.

– Ты ничего не спрашивай, сударь. А если и спросишь, не отвечу. Делай, что говорю, и молчи. Лишние слова – помеха.

Минуты через две опять остановились. Теперь я пожевал лист черемухи. Еще через минуту старуха заставила отпробовать на вкус лист рябины.

– А теперь смотри сюда, но руками не трогай. – Она раздвинула палкой траву, и я увидел огромный боровик… Щелкнули кастаньеты.

Около часа шли мы по лесу. Я послушно жевал, нюхал, разглядывал в траве крупные грибы – кроме боровика видел подосиновик, мухомор… И на спрятавшуюся в траве медную кружку заставила меня посмотреть старуха. Хотелось спросить, откуда в июне такие грибы крупные, зачем мне знать вкус богородской травы, если я ее по одному запаху с завязанными глазами могу отличить от алтея. Однако я молчал и послушно выполнял требования ворожеи.

Обратный путь мы проделали, все так же останавливаясь, жуя, нюхая и разглядывая в траве. Когда мы, завершив петлю, вышли из леса со стороны озера, старуха раздвинула траву и показала мне статуэтку Будды. Я нагнулся…

– Не тронь! – крикнула старуха, ударив меня палкой по руке. – Вот и все. А теперь скачи к своей сударушке.

Войдя в горницу, я почувствовал слабость в ногах. Во рту вязко и словно иголочки в языке. Бессонная ночь, наполнение бочки водой из озера, косьба, да еще и путешествие по лесу… Мне хотелось одного – спать.

– Привет, старик. – Жорка стоял у печи и уплетал пирожки, запивая их компотом.

сарае дрыхнет, одним молоком питается… А мне еще и грядки надо полить.

Мы договорились, что я пойду встречать женщину-молочницу, а Жорка с Милкой начнут поливать грядки.

Милка достала из-за печи трехлитровую флягу, сполоснула кипяченой водой и сказала, что проводит меня.

– Метров пятьдесят не доходя кладбища, остановись и жди. У ней точно такая же фляга в

руках. Скажешь, баба Аня через два дня ждет ее, – крикнул Жорка, наливая воду в лейку.

За поворотом Милка сошла с тропки, потянув меня за рукав. Остановившись, сказала:

– Мне кажется, эту ночь я спала со снотворным. Видимо, бабка чего-то капнула в мою кружку – голова утром болела… Я всегда чутко сплю, а нынешней ночью даже не проснулась. Понял?.. А теперь ступай. Я сегодня ни есть, ни пить не буду.

Молочница ждала, выглядывая из-за дерева. Я, будто не заметив ее, остановился и, насвистывая, начал собирать землянику. Фляга стояла посреди тропинки. Краем глаза заметил, что женщина, загородив лицо ладонью, осторожно рядом с моей флягой поставила свою, точно такую же.

Я узнал женщину. Это была Валентина, та, которая страдала олигофренией. Болезнь все еще проглядывала сквозь искусно наложенный грим, но она исчезла, едва женщина подняла голову и посмотрела мне в лицо. Все слабоумные чем-то похожи друг на друга. Может, природа распорядилась так, чтобы люди сразу распознавали беззащитное существо? В нацеленных на меня глазах – страх, настороженное внимание, любопытство, радость. Женщина улыбнулась.

– Вижу, вы знаете мою историю. – Она первой нарушила молчание. – И что думаете об этом?.. Я перечитала много гор книг, и во всех одно – болезнь неизлечима.

– Случай с вами говорит обратное, – возразил я, думая: «Что хочет услышать она от меня? Разве я могу объяснить ее историю, похожую на чудо? Собственно, это и есть чудо».

– Неприлично напрашиваться на разговор с вами, НО только с посторонним человеком я могу быть откровенной… Я люблю мужа, однако стесняюсь своего прошлого. Поэтому уехала из города, от мужа. Мне страшно смотреть в глаза своим родителям – говорят, пьянство отца погубило мой мозг.

– И у непьющих родителей рождаются дети с патологией.

– Ненавижу своего отца… Ведь я нигде не могу устроиться на работу – нет образования. А в городе кому-то из соседей написали из деревни, что было со мной до замужества. И теперь, как выйду из квартиры, так все жильцы пялят на меня глаза и шепчутся.

Печален был ее рассказ. Нет, слез в ее глазах не было, а был страх перед жизнью, ожидающей ее. И что самое плохое, она не видела выхода из тупика, в котором оказалась благодаря бабе Ане.

– Зачем я живу?.. Я не могу забыть прошлого. Верьте, дурой легче жилось… Легче!.. В том проклятом письме было написано даже то, с кем я переспала и как бегала за алкашами с гречневой кашей. А вы знаете, какие сны мне снятся?.. Словно я, как раньше, хожу с нечесаными волосами, грязная и… и мне хорошо Я радуюсь и визжу от восторга… Пожалуй, я вас утомила. Пойду я.

Она опустила глаза и вздохнула.

– Вы – сильная женщина. – Я поймал ее руку и осторожно сжал холодные пальцы. – Дай вам Бог справиться со своей памятью. Нет вашей вины, поверьте.