Транс
Шрифт:
Я позвонил Поповичеву. Услышав о моем предложении прочесть роман Полякова, он хмыкнул, пробормотал что-то невразумительное и повесил трубку. Я позвонил еще, но теперь к телефону подошла женщина, которая сказала: «К Поповичеву пришли сантехники, заменили какую-то прокладку в ванне, а в данный момент все сидят на кухне и пьют чай, чтоб прокладка дольше стояла».
Лишь на шестой день пошел к старателю. Под мышкой я нес добросовестно отредактированный и по мере сил исправленный роман. Совесть моя была чиста – сделал все, что мог.
Дверь открыла незнакомая женщина среднего возраста
– Мне бы Василия, – сказал я, заглядывая в прихожую: что-то в ней изменилось.
– Василия?.. Но здесь такого нет! – удивилась она, поправляя воротник ярко-голубого платья.
– Поляков Василий… – Я глянул на дверь: квартира номер двадцать четыре – она.
– Вы что-то путаете, молодой человек. Да вы проходите, проходите. – Она распахнула дверь. – Мы, правда, только вчера вернулись с Севера. Еще и вещи не успели распаковать.
– Но неделю назад я встречался в этой квартире с Василием Поляковым! – воскликнул я. – Он работает старателем. И у него длинноногая жена. Может, родственник ваш?
– Так вот в чем дело! Извините. Как-то сразу и не догадалась. Мы ведь сдавали квартиру «Посоху». Чего деньгам пропадать, верно?.. Кооператив такой есть – слыхали?.. Они хорошо платят. Может, они подселяли на время своего сотрудника. А я все никак не вспомню: что же это за Вася такой?
– Аня, – позвал кто-то женщину сонным голосом. – Не ему ли письмо, что лежит на подоконнике в кухне?
В записке, написанной женским почерком, я прочитал: «Отсчитай девять дней с момента нашей последней встречи. Десятый даст ответ на все твои вопросы. Когда сомнения рассеются, постарайся сделать так, чтоб мой роман нашел своего читателя. В. Поляков».
На обратной стороне листочка стояла дата нашей последней встречи и моя фамилия.
Я с нетерпением ждал десятого дня, указанного в записке. Ночью снились кошмары один страшнее другого. Будто Черный-Охотник, настроив дьявольские приборы, сидит за моим письменным столом в чулане и ждет, когда люди дойдут до точки: совершат массовое самоубийство. «Неужели ничего нельзя сделать?» – кричу я, стоя совершенно голым перед огромным вороном в финской кальсонной паре. Ворон стучит толстым клювом но клавишам печатающего устройства, а лапой норовит схватить меня за колено. «Просчитаны варианты, варрианты, варррианты, – ворчит ворон. – На краю пропасти, прропасти, пррропасти. Люди обречены, обрречены, обррречены».
Утром я ловил себя на мысли, что начинаю верить в грозящую Земле опасность, но не обязательно из космоса.
Долгожданный десятый день. Получу письмо от Полякова? Или он сам отыщет меня? Я даже отгул взял, чтоб сидеть дома.
Полдень – молчит телефон, пуст почтовый ящик, не звонит звонок входной двери. Напрасно я смотрел в окошко и выпил ведро крепчайшего кофе: прошел день, вечер, бессонная ночь.
Да мало ли могло что случиться? Заболел человек, например. Или так сложились обстоятельства, что никак не мог сообщить о себе.
Проспав до полудня, пошел в редакцию.
– Слыхал о вчерашней тарелке? – спросил у меня заместитель главного редактора, тая усмешку. – И у нас появилась. Кстати, надо сказать, появилась –
«О чем он? Какая тарелка?» – подумал я, зная, что стоящий передо мной человек не верит ни в экстрасенсов, ни в пришельцев с других планет.
– Думал, обрадуешься, – удивился он. – Ладно… – Он посерьезнел. – Узнай, что и как, – срочно статью. Подписная кампания, понял? Можешь приукрасить материал, как понравится самому, а главное – читателю.
И пошел в свою комнату, а я – в курилку.
– Над Сестрорецком, Ломоносовом и даже над Сосновым Бором тарелка летала! – крикнул мне вместо ответа на приветствие корректор, расчесывая свою реденькую бороденку пятерней.
– Опять тарелка. Постойте, о чем вы?
– Марсиане, зеленые человечки. – Вечно веселая машинистка, имени которой я так и не мог запомнить, улыбнулась. – Маринка все утро на телефоне. Куча свидетелей.
– Говорят, тарелка опускалась перед универсамом в четвертом микрорайоне. – Марина, заведовавшая отделом писем, ткнула меня в грудь кипой листов: – Телефонограммы прочти… Участковый, говорят, лично сам видел, как инопланетяне в четвертом микрорайоне кого-то из людей к себе в тарелку затащили.
– Ребята, кончайте разыгрывать, – неуверенно пробормотал я, вспомнив записку Полякова: а не агенты ли Камоса похитили старателя? Или, может, он добровольно согласился покинуть Землю?
– Да ты сам прочти. – Марина сунула мне в руки кипу телефонограмм. – Главный дает подвал на статью. Грех отказаться.
Все это, как оказалось, не было шуткой: о розыгрыше не могло быть и речи, в чем я убедился, побеседовав с участковым.
Ясное дело, статью я написал. Ее даже перепечатали областные газеты. Но мало кто из читателей знал, что восемьдесят процентов написанного – выдумка. Однако все верили и ждали обещанного мною продолжения встреч читателей со свидетельствами очевидцев приземления тарелки. Буквально в течение недели наша газета обрела вдвое больше подписчиков, чем за весь прошлый год.
Нынешняя зима выдалась слякотная. В одной из командировок я, вынужденный обстоятельствами топать более десяти километров пешком, промочил ноги… Меня растирали самогоном, до полусмерти лупили в деревенской бане веником. Однако ничего не помогло – простудился. Господи, да как же я был рад случившемуся со мной недомоганию!
– Гайморит у меня! – восклицал я, глядя в глаза удивленному доктору всякий раз, когда он заходил в палату. – Чего перепроверять? Давно страдаю этой мерзопакостной болезнью.
– Рентген, понимаешь… Нету гноя в пазухах, – бормотал он, ощупывая мой лоб.
– И голова у меня болит, и опухло все, – говорил я, ласково гладя вспухшие надбровные дуги и шмыгая заложенным носом. Плевать на головную боль и прочее. – Все признаки, как говорится, на лице – гайморит!
Леший с ней, с болезнью проклятой, наличие которой доктор не решался подтвердить. А мне так хотелось подтверждения. Ведь после этого я мог смело говорить, что все написанное старателем-миллионером – ложь! Нет никаких шпионов Камоса на нашей Земле. Никто не угрожает людям. И гайморит, который Поляков обещал излечить когтевой водой, как и прежде, мучит меня.