Транзит

Купер Эдмунд

Авери решил, что одержал моральную победу. Они - мысленно он выделил это слово курсивом - либо начисто лишены чувства юмора, либо просто не слишком умны. Во всяком случае, теперь он чувствовал себя лучше.

– Субъект подавлен, - начал печатать он.
– Субъект находится в заключении. Он раздражен и озадачен. Ему скучно. Субъекту также хочется есть и пить. Он полагает, что банда психов, в чьи руки он, вне всякого сомнения, попал, могла бы приличия ради дать ему покушать и чего-нибудь выпить.

– Уточните: В настоящий момент что вы предпочитаете: воду, алкоголь, чай или кофе?

– В настоящий

момент я предпочитаю, - отвечал Авери, - алкоголь если возможно, бренди, и побольше. И кофе.

На этом их диалог прервался. Авери сидел и смотрел на часы. Две минуты ничего не происходило. А потом он услышал щелчок и, повернувшись, увидел, как открылась прямоугольная панель в стене. Авери подошел поближе. Перед ним на пластмассовом подносе стояли тарелочка куриного салата, аппетитно украшенного свежими листьями зеленого салата, петрушки и кусочками помидора, и миниатюрная бутылочка трехзвездного "Мартеля". А еще - кофейник, полный ароматного кофе, крохотный кувшинчик сливок, вазочка с сахарным песком, кофейная чашка с блюдцем и стаканчик для бренди. Ну и, конечно, ложка, вилка и нож.

Взяв поднос, Авери отнес его на стол. Ниша в стене оставалась открытой.

Повинуясь внезапному порыву, Авери быстро подошел к печатной машинке, которая не была печатной машинкой, и набрал новое сообщение.

– Вы забыли хлеб с маслом.

– Уточните: сколько кусков хлеба?

– Один... Белый. Тонкий.

Отверстие в стене закрылось. Десять секунд спустя оно вновь открылось.

В нише на маленькой тарелочке лежал кубик масла и хлеб. Один кусок. Белый. Тонкий.

Авери сел за стол и принялся за еду. Салат оказался восхитительным, цыпленок - нежным и необыкновенно вкусным. Авери решил, что смерть от истощения ему не грозит.

За едой он пытался спокойно обдумать положение, в которое попал. Но почему-то он никак не мог сосредоточиться. Его голова просто-напросто не желала думать. Она прозрачно намекала: хватит неожиданностей. Пошли они к черту! Все рано или поздно разрешится само собой.

Вот только разрешится ли? Он попал в положение, которое ни с какой точки зрения нельзя было назвать нормальным. Только что, как ему казалось, он гулял в парке Кенсингтона, а в следующий миг уже проснулся, где? В супер-современном сумасшедшем доме? Или в тайном убежище рехнувшегося миллионера?..

Авери был не просто сбит с толку. Он здорово сомневался в своей способности догадаться, что к чему в этой странной реальности... а может, сна во сне о комнате с металлическими стенами, о таинственной пишущей машинке, о салате с куриным мясом и обо всем прочем.

Но понемногу что-то всплывало в его памяти, что-то о каком-то кристалле... Горящем кристалле... Где-то, когда-то он видел маленький кристаллик, горящий холодным светом... кристаллик с точкой ослепительного ледяного огня в центре. Но, возможно, это тоже был всего лишь сон...

Отбросив бесплодные попытки связать воедино смутные воспоминания и беспочвенные домыслы, Авери налег на бренди и кофе. Все рано или поздно разрешится само собой. Должно разрешиться!

Бренди оказался неважнецким, а кофе, наоборот, очень даже ничего. Допив чашку, Авери понял, что ему чего-то не хватает. Чего-то жизненно важного. Ему хотелось курить.

Пошарив по карманам, он нашел свою зажигалку. Но

сигарет не было. Тут только он заметил, что кто-то снял с него подбитую мехом кожаную куртку, в которой он гулял в парке. Авери оглядел комнату, которую уже начал называть камерой, но куртки нигде не было.

Он подошел к пишущей машинке и набрал:

– Сигареты, пожалуйста.

Ответ не заставил себя долго ждать:

– В сундуке под кроватью есть запас сигарет.

Авери мысленно обругал себя за то, что первым делом не заглянул под кровать.

Он вытащил сундук. Большой, совершенно новый и тяжелый - такой мог бы купить какой-нибудь офицер или начинающий дипломат в магазине для военнослужащих. На нем было шесть тяжелых медных застежек и замок - все открыты. Авери приподнял крышку и заглянул внутрь. И обомлел.

Внутри лежало несколько рубашек с коротким рукавом, три пары тренировочных штанов, пара штормовок - все с иголочки. А также пара старых кожаных сандалий, которые Авери не мог не узнать, и две пары точно таких же, только новых. А еще свитера, носки и аптечка - все опять-таки новехонькое.

Авери уже ничему не удивлялся. Все это было просто-напросто невозможно. Он вываливал вещи прямо на пол...

Рядом со своими туалетными принадлежностями он обнаружил несколько пачек бритв и дюжину кусков мыла. Бок-о-бок с ними лежал легкий проигрыватель (как выяснилось в дальнейшем, заводящийся вручную) и стопка новеньких пластинок. Среди них: Бетховен (Пятая симфония и Пятый же концерт для фортепьяно), Бах - Токката, фуги и концерт для двух виолончелей, несколько вальсов, избранные мелодии из "Моя прекрасная леди", несколько пластинок Шопена, симфония Нового Мира и запись песни "Моя любовь как красная, красная роза" - песни, полной мучительных воспоминаний, песни, принадлежавшей совсем другому миру - тому, который он так недолго делил с Кристиной.

Авери бессильно глядел на пластинки. Кто-то, судя по всему, здорово покопался в его голове - ведь это были все его самые любимые записи. В аккуратной, заранее распланированной жизни Ричарда Авери каждой из них отводилось свое место; каждая соответствовала какому-то настроению или случаю.

На мгновение ему стало страшно. Тот, кто знал о нем такое... знал слишком много. Его невидимые тюремщики, похоже, имели в запасе целую колоду тузов.

Но Авери быстро понял, что его страх не только бесполезен, но и (по крайней мере сейчас) просто-напросто неуместен. Пусть он пленник, но, судя по всему, весьма привилегированный пленник. Однако: "откормим поросеночка к празднику"... можно только, надеяться, что это не тот случай.

Кое-что, найденное им в сундуке, поразило Авери даже больше, чем проигрыватель с пластинками. Он нашел свой старый бумажник, в котором лежали несколько дорогих ему фотографий - Кристина, он сам в детстве и моряком торгового флота во время Второй Мировой войны, выцветшая фотография родителей. А еще - множество тюбиков с краской, палитра, кисти и несколько холстов. Стопка романов в мягких обложках, пара старых дневников, пачка бумаги и коробка карандашей.

И под всем этим - сигареты. Не пачка, не коробка. Нет. Почти пять тысяч штук. Несколько слоев сигарет покрывало дно огромного чемодана. Ну и, разумеется, это были его самые любимые сигареты!