Трем девушкам кануть
Шрифт:
– И архитектура, и новинки жизни, и питание найдешь. У меня просвет – я туда. Я про эти слухи, что ВДНХ не нужно, слушать не могу. Ну скажи, когда я поеду в Киргизию? Или куда еще? А там зашел… Тюбетейки… Балалайки ихние… Ковры… И мне для образования вот так, – парень перерезал тонкую шею ладонью, – хватит.
– Слушай, Михайло, сюда, – сказал ему Юрай. И медленно, как ученику, рассказал все – от и до. Даже про то, что целовался с Аленой. Для взбадривания интереса у слушающего.
Михайло слушал, слегка открыв рот и замерев.
Когда Юрай кончил, Михайло тряхнул своей неприлично круглой головой и вздохнул:
– Ну, ты даешь! Ну, даешь…
– Нет, ты объясни! – закричал Юрай. – С разницей в несколько дней умирают два человека, ехавшие в одном купе.
– Ну и что? – засмеялся Михайло. – И три могло быть, и четыре. Знаешь, сколько в жизни совпадений? Да ковырни мы сейчас этот поезд, может, там уже половина покойников.
– Ты спятил, – сказал Юрай. – Я ведь с тобой не вообще, я ведь о конкретном случае говорю. Он тебе не подозрителен?
– Не-а, – ответил Михайло. – У Ивановой вечером была почечная колика. Не знаю, но люди говорят, что это хуже нет. Приезжала «неотложка» – все зафиксировано, старик, документы! Сняли колику. Посоветовали ей на ночь принять снотворное. Оставили две таблетки. Она к этим двум добавила еще свои, потому боялась, что, если не уснет, колика повторится. Понятно я говорю?
– Понятно, – ответил Юрай.
– Ну вот и все. Она перебрала. Понимаешь? Перестаралась, дура, царство ей небесное.
– А если это не она сама, а ей помогли выпить лишнее?
– Отвечаю. Никого не было. Иванова после колики зашла к хозяйке. У нее был хахаль, кто – честно – не знаю. Он бывал наездами.
– Ну что, нельзя узнать, кто он?
– А как? Женатик, ночной гость…
– Страшный секрет…
– Ну кто же ждал такого? Иванова попросила хозяйку не закрывать ворота до двенадцати. Сказала, что, если уснет, оставит ему записку, чтоб не будил… А может, сказала, и не уснет… Ее снотворное, мол, не берет…
– Дальше…
– Никто не приезжал. Хозяин в двенадцать закрыл ворота. Окно у Ивановой было темное. Он близко подошел проверить, не светится ли ночник, ну мало ли… Вдруг опять плохо… Но было темно и тихо. А утром все и выяснилось – заснула и не проснулась.
– Все-таки… Кто ж у нее хахаль?
– Вот пристал – не знаю!
– И на похороны не приехал?
– Ну, если я его не знаю? Как я тебе скажу? Может, это ты… Нет, верно, тебя никто раньше не знал, а ты явился. И гонишь теперь тюлю…
– Это не я.
– Докажи, – смеялся Михайло. – Докажи. Его и Зина Карповна толком в лицо не видела. Один признак – высокий, фигуристый. Ты годишься!
– Вы не работники, – сказал Юрай. – Вы говно! У вас даже элементарного любопытства нет к делу. Вам хоть все отравись, вам это по фигу.
Михайло не обиделся, даже, наоборот, закивал своей неприличной головой.
– Другой бы спорил, – согласился
– Я напишу про тебя фельетон, – сказал Юрай.
– Э, нет! – закричал Михайло. – Раньше я задержу тебя по подозрению, и мои хлопцы отобьют тебе почки. Будешь ссать кровью всю оставшуюся жизнь. Подходит?
– Ладно, – сдался Юрай. – Не подходит. Но я ведь могу и очерк. Ты в нем будешь такой хороший и сладкий, что аж противно. Сыщик Круглая Голова.
– Голову не трожь, – ответил Михайло. – Помни про почки. И сформулируй, черт тебя дери, что тебе надо.
Юрай сформулировал.
Надо было наплести что-то тетке и матери про его постоянное отсутствие и интерес к покойнице. Сказал часть правды. Ехал в одном поезде. Мать подняла брови.
– Ты у меня уникум. Ты едешь с покойной Ритой. С покойной этой. С Аленой. Какой-то роковой попутчик.
В общем, на следующий день, сказав, что он идет купаться на водосброс, Юрай вернулся в Горловск и пошел к Алене. Во дворе мощно, как на парковом пьедестале, с веслом в руках стоял карел.
– Тебе чего? – спросил он.
– Слушай, – сказал Юрай. – Помнишь, ты ночью курил в Харькове?
– Я не курю ночами, – ответил карел.
– Ну ладно. Не курил. Дал закурить. Девушке такой, с черными гладкими волосами?
– Какой еще девушке?
– Ночью. В Харькове. На перроне.
– Какого черта я бы там делал?
Карел был напряженный и злой и оглядывался, ища, видимо, Алену.
– Я просто хотел спросить… Эта девушка… Она умерла.
Карел посмотрел на Юрая.
– А я при чем?
«Что за ерунда, – думал Юрай. – Почему надо скрывать такой простой факт: человек вышел ночью из поезда покурить на остановке?»
– Почему ты скрываешь? – спросил Юрай. – Я тоже мог выйти. Что тут такого?
– Я не выходил, – ответил карел.
Не хотелось думать плохого, но куда денешься от мысли: карел что-то глупо, бездарно скрывает. В конце концов, его дела. Но он загораживал от ветра Машу Иванову! Загораживал! И как знакомую, а не как чужую. Вот что важно… С другой стороны, она «умерла», а у него ноль эмоций, как у весла. Удивиться-то хотя бы можно?
А из дома уже бежала Алена, сумев по дороге приобнять и карела, и его весло, намекнув этим на незыблемость чувств даже в присутствии Юрая.
Сели на лавочку так, чтобы карел мог их видеть.
– Вы тут на сколько? – спросил Юрай.
– Так мы ж только что приехали, – закудахтала Алена. – Мой только-только лодку сладил. Он же без рыбалки человеком себя не ощущает.
– У тебя язык без костей, – прикрикнул карел, а Юрай был уверен – он их разговор слышать не может.
Юрай рассказал Алене про смерть Маши.