Третье небо
Шрифт:
– Почему волосы мокрые?
– Да так, – уклончиво ответил Демьян, стараясь выбросить из памяти долгие две минуты под водой, а на шее – каменные и безжалостные пальцы пластикового.
– Оценочная цена картины – сто миллионов, – сказал Герхард Рихардович, и повёл Демьяна дальше по коридору. – А это Джакометти. Вот здесь у нас Фаберже. Три экземпляра.
– Миллионов чего? – спросил Демьян.
Пластиковый нетерпеливо подтолкнул его сзади.
– Долларов, – ответил Герхард Рихардович.
По шальным его глазам
– Вот за это? – сказал Демьян. – За эту хрень?
– Знаешь, что такое седация? – спросил Герхард Рихардович.
– Что-то знакомое, – Демьян пошевелил пальцами.
– Был у стоматолога когда-нибудь? Вот. Это анестетик. Обезболивающее. У нас так же. Все эти молекулярно идентичные реплики настраивают клиентов на безболезненное расставание с деньгами. Задают уровень. Пойдём. Хочу, чтобы ты посмотрел рекламу. Дал, так сказать, обратную связь. Мы её ещё не запускали. Будешь фокус-группой.
Коридор закончился, и они вышли в небольшой зал с двумя охранниками и дверью; под потолком на экране беззвучно крутилось какое-то видео.
– Здесь мы изображаем Фрейда. Актёр изображает. – Герхард Рихардович показал на экране мужика лет шестидесяти, с аккуратно стриженой бородой и недобрыми глазами. – Фрейда-то знаешь? Психоаналитик.
Демьян пожал плечами.
Фрейд этот сидит на роскошном массажном кресле, ногу он вытащил из захватов и дерзко закинул на колено; пишет. Строчит что-то в блокнотике. Вдохновенно. Шустро. Ботинки у него кожаные, крепкие. Дорогие.
– О! – сказал Демьян. – Вот этого знаю.
Рядом, на кушетке, полулежит знакомый из мемов старик: тот, который неискусно скрывает боль. В лице – усталость, обречённость. Улыбка его – про страдание. Неизбывное и вечное.
Старик гримасничает.
Тут – откуда ни возьмись! – к Фрейду стремительным шагом подходят два суровых медбрата в нежно-зелёных халатах, бесцеремонно подхватывают под руки, и волокут из кадра. Фрейд возмущён.
Круглые очки его летят на пол, блокнот летит на пол.
Медбрат твёрдым ботинком сочно давит исписанные страницы, а вторым шагом в крошево расплющивает очки; хруст оправы ощущается даже на замьюченной картинке.
Рядом со стариком образуется вдруг красотка, ободряюще улыбается ему; в улыбке этой – обещание невозможного. Подтягивает откуда-то сверху шлемофон, нежно надевает, а шлемофон вот какой: закрывает полностью голову, впереди у него нечто вроде кольцеобразного хобота, уходящего под нижний край, а в макушке – гофра. Спереди, там, где предполагается лоб, салатового цвета лого: губы и надпись «ЛИПС».
Красотка склоняется – с прямыми коленями, с выгнутой спиной – перед стариком. Устраивает во рту его нижнюю часть хобота.
Тот занимает расслабленную позу. Показывает нам два больших пальца.
В экран врываются короткие фразы, пульсируют и тают:
– Ну? – спросил Герхард Рихардович, когда закольцованное видео пошло на следующий круг.
– Не знаю, – сказал Демьян, прикидывая, можно ли оттолкнуть врача и промчаться мимо пластикового; но с другой стороны, куда дальше? Ключи от квартиры они у него забрали. Телефона нет. Кошелька нет. Ничего у него нет. Пустота. А тут этот ещё. С дурацкими вопросами. Вот заняться человеку нечем. – Это про дом престарелых, что ли? И что за шлем?
Куда ему теперь податься? Что делать?
Что, если они и правда смогли переписать на себя квартиру? Вряд ли, конечно… Но мало ли. У матери, интересно, сохранились права? Или теперь всё, можно с её собственностью делать что хочешь? И что теперь? К кому бежать? Кого трясти? Он даже не знает, где искать этих задротов. А переписку они, наверное, потёрли.
Как ему сказать обо всём этом матери? Вот, она выйдет, и? И что? Извини, я потерял твою квартиру? Потому что хотел купить последний айфон? Так?
Нет, нужно достать этих гадёнышей. Найти их и удавить по одному. И Марину эту тоже. Алексеевну. Стоит, скалится. Полотенце протягивает. Мы ещё посмотрим, кто будет смеяться в конечном итоге. Посмотрим.
Герхард Рихардович с некоторым разочарованием посмотрел на Демьяна, открыл в дверь, – там, за ступенями вниз, оказался ещё один коридор – и размашисто шагнул к ближайшему кабинету. Поманил Демьяна за собой.
Пластиковый зашёл тоже, но присаживаться не стал, а нырнул за ширму, перекрывающую всю стену, и принялся вышагивать там мерным солдатским шагом. Туда – обратно. Звучно впечатывая пятку в пол. Это раздражало.
– Что ж, – сказал Герхард Рихардович, усаживаясь за стол. – Отвлечёмся от преходящего и обратимся к вечному. Мы тут, знаешь ли, очень рады волонтёрам. И неважно, сами они пришли. Или их привели. За ручку. Я поэтому сам стараюсь всё показать в первый день. Именно на вас всё держится. Такие ребята, как ты, и двигают науку. У тебя есть какие-то вопросы? Пожелания?
Демьян осмотрелся. Кушетка, стеллаж с заблюренным стеклом дверец, платяной шкаф, раковина. Окон здесь не было: видимо, этаж размещался ниже уровня земли. Мрачновато.
На столе у Герхарда Рихардовича высился спортивный кубок странного вида: двойная спираль из мелких шариков и перемычек.
Пластиковый всё так же ходил там у себя за ширмой.
– Две недели, правильно? Мы на две договаривались. А то не потерять бы, – Демьян вспомнил «Пятёрочку», Лиду и вскрытые коробки с энергетиками, – квалификацию.
– Потери пробуждают, – живо отреагировал Герхард Рихардович. – Потому что посредством потерь у человека формируется понимание ценности того, что он имеет. Нужно ценить потери. Ты ценишь потери?