Третья сила
Шрифт:
Потом появилось раздражение, которое Лена едва способна была обуздывать. Особенно злили ее старушки, превратившие больницу в своеобразный клуб.
— Сплетничать можно и в другом месте! — шикнула она однажды на галдящих бабушек. Они занимали скамейку, установленную у дверей медпункта. Это место называлось «зоной ожидания». Остальные пациенты часто дожидались приема стоя.
Клавдия Родионовна встала и ушла с гордым видом, бросив через плечо:
— А еще медсестра. Хамье.
После этого случая она стала воспринимать Рысеву как личного врага.
Ксения
— Нет такого места, милая...
Врач Соколова строго отчитала Лену за эту вспышку гнева. Девушка сидела, вжав голову в плечи, не решаясь вымолвить ни слова.
— Что за разговоры, Рысева? Чего ты этим добилась? — наседала доктор на помощницу. — Не понимаешь, почему они тут сидят? Не со следствием бороться надо, а с причиной. А если причина — возраст, то и бороться нет смысла. Надо просто смириться, Рысева, — добавила тетя Катя уже спокойнее. — Просто смириться. И не обращать внимания на некоторые вещи.
— Знаете, мне то же самое папа говорил, — отвечала чуть слышно Лена, видя, что гроза миновала. — Я думала, смиренные люди — это слабаки, на которых ездить можно. А выходит, чтобы быть смиренным, нужна огромная сила...
— Твой отец — очень мудрый человек, — кивнула с улыбкой тетя Катя. — Запомни его слова.
Лена урок, который преподали ей отец и доктор Соколова, запомнила навсегда. Она больше не давала воли своему гневу. И постепенно на смену злости пришла... жалость.
Рысева жалела всех. Жалела Екатерину Андреевну и других докторов, работавших на износ. Жалела старушек, таскавшихся в госпиталь, как на работу, в одно и то же время с одними и теми же жалобами. Мужиков с простатой, дам в климаксе, детей с больными животами... И немного себя. Лена затруднялась сказать, чего именно ждала она, решая стать медиком, но явно не этого.
А через год после того, как Лена с головой окунулась в жизнь медиков, исчезла и жалость. На смену ей пришла привычка. «Привычка — вторая натура, стерпится — слюбится», — говорили люди. И Лена на своей шкуре убедилась: да, это так.
Друг семьи Рысевых, школьный учитель, игравший на гитаре, сочинил песню про свою работу. Там были такие строчки: «Казалось, школа для меня не больше, чем привычка. А оказалось, что она, не меньше, чем судьба»[16]. Шагая в первый раз после долгого перерыва на работу, в кабинет тети Кати, Лена напевала про себя эти строчки.
«Это не только про школу можно спеть, — размышляла она. — Про любую работу. Про больницу — уж точно».
Привычка принципиально ничего не поменяла в жизни Лены: темные круги под глазами никуда не делись, на работу она по-прежнему ходила без особой радости. Но и страдать перестала.
Екатерина Андреевна не стала расспрашивать девушку, вышедшую с больничного, о подробностях ее первой охоты, за что Лена была ей очень благодарна. Охота осталась в прошлом. Жуткие воспоминания отошли на второй план. Лена с головой погрузилась в работу.
Первыми, к самому началу приема, явились Маша Попова, ровесница
— Лен, займись ребенком, — распорядилась Екатерина Андреевна. — Заходи, Попова. Садись. Что случилось?
Врач Соколова знала всех жителей станции и в лицо, и по имени.
Вова вошел следом за Машей. На лице мальчугана застыло страдальческое выражение. За то время, что он шел через кабинет и садился на стул, Вова икнул два раза. И оба раза чуть не заплакал.
— Давно это у тебя? — спросила Лена.
— Фторой день, — шмыгнул носом Вова; бедный ребенок не только заикался, но и шепелявил сильнее, чем обычно, и понять его было нелегко. — Тетя Лена, я больфе не могу. Ик. На меня фее ругаются. Говорят, фто я... Ик. Мефаю. А я фто?! «Попей фодички» — гофорят. А не помогает!
— Совсем не помогает? — уточнила девушка.
— Опять нафинается, — понурился мальчик. — И фее снофа ругаются. Ик.
— А если дыхание задержать? — Лена тоже иногда икала, и этот способ отлично помогал справиться с неприятностью.
— Пробофал, — чуть не заплакал ребенок. — Не помогает. Ик. Андрюхе помогает. Мне не помогает. Ик.
— Приступы больше суток — это серьезно, — заметила Лена, озабоченно барабаня пальцами по столу. — Значит так, я знаю, как быстро остановить икоту. Есть один вариант. Бу! — тут она резко вскочила и топнула ногой.
Ребенок от неожиданности вскрикнул. Маша Попова едва не упала со стула.
— Рысева, ты больная?! — закричала она.
Врач Соколова нахмурилась. Она решила, что у Лены из-за перенесенного во время охоты потрясения начали шалить нервы или что та решила так пошутить. Но Екатерина Андреевна не успела открыть рот, чтобы отчитать медсестру, когда заметила чудесную перемену, произошедшую с Вовой — он больше не икал.
Гримаса испуга быстро сошла с детского личика, ему на смену пришла блаженная улыбка. Губы шептали слова благодарности...
— Хорошая идея, Лен. Молодец, — улыбнулась тетя Катя, одобрительно качая головой. — А тебе, Попова, это тоже сигнал, кстати. С нервами совсем беда. Пожалуйста, продолжай...
Маша что-то с жаром, активно жестикулируя, рассказывала Екатерине Андреевне, но Лена не слышала ее слов. Она полностью сосредоточилась на мальчике, своем, личном пациенте. Все остальное для нее сейчас не имело значения, не существовало.
— Расскажи маме про этот способ, — Лена уселась обратно на стул и продолжала невозмутимо наставлять мальчика. — Главное — напугать неожиданно. Есть еще такой вариант. Наливаешь воду в чашку. Не в стакан, он высокий, именно в чашку. Если нет чашек в доме, возьмите у кого-нибудь. Встаешь, выгибаешься, руки отводишь за спину... Ах, пробовал? Хорошо. Но лечить надо не следствие, а причину. Поэтому, Вов, послушай меня.
С этими словами она придвинулась ближе. Взяла Вову за руку, посмотрела замученному икотой и насмешками ребенку прямо в глаза.