Третья террористическая
Шрифт:
Эх!.. И стоило его из зиндана вытаскивать, чтобы тут же, двух шагов не пройдя, на тот свет спровадить? Лучше б там сидел — целее был бы!
И снова темноту ночи прошила свистящим пунктиром низкая, прошедшая над головами очередь, от которой они с разгону ткнулись мордами в землю, уронив раненых.
Задыхающийся от боли и отсутствия воздуха лейтенант содрал с лица чужую руку. Но не закричал, а довольно вразумительно, твердым тоном, словно большого одолжения прося, пробормотал:
— Не оставляйте меня — добейте! Добейте! Лучше — вы! Прошу вас! Умоляю!..
Лейтенант
Но слушать его всхлипы никто не стал — ему впихнули в рот какой-то случайный, чтобы он не кричал от скорой боли, кляп и рванули вперед… Но пробежать успели дай бог если несколько десятков шагов, когда сзади хором застучали сразу несколько стволов, а в небо с воем ушла осветительная ракета.
Во влипли! По полной!.. Такой вот оказалась мирная альпийская деревенька!
Теперь все пошло по-взрослому, пошло всерьез.
Один за другим ударили автоматы — ствол против ствола. Только боевики молотили длинными не жалея патронов, потому что были у себя дома а спецназовцы били короткими, экономя боезапас.
Но так оторваться было невозможно.
— Гранаты!.. — приказал подполковник.
Разом ахнули подствольники, выплюнув гранаты, которые упали в деревне, среди домов, примерно там, где бились огоньки. Огненными шарами лопнули близкие взрывы, вышибая в окнах стекла.
Под их прикрытием, пока вокруг и на них сыпался град обломков, они успели пробежать еще с два десятка шагов, прежде чем снова плюхнулись на животы.
Знать бы точно, сколько их там, в деревне, осталось, можно было бы не бегать, а броситься в штыковую, расчищая тылы!..
Дальше уже не бежали, дальше — ползли.
Отчаянно толкаясь коленками, локтями и носками ботинок от земли, бойцы тянули за собой мычащих, стонущих раненых. Их уже не щадили, с ними уже не церемонились — лишь бы вытащить.
Залегший сзади арьергард, прикрывая отход, вколачивал в деревню короткие, скупые очереди. Не для того чтобы в кого-нибудь попасть, чтобы оттянуть огонь на себя.
Выстрел — откат в сторону, чтобы сменить позицию, уйти от нащупывающих тебя очередей. И снова выстрел — и откат! Но скоро, через, может быть, полминуты они пристреляются, и тогда придется туго. И всем — туго!
Потому что все прекрасно понимали, что долго им здесь вылеживать нельзя, что скоро «чехи» сообразят что почем, посчитают их по «головам», вернее, по вспышкам и, обежав деревню, зайдут им во фланги и тыл, отсекая от дороги и замыкая в кольцо. И тогда — все, хана!
С большим трудом, отстреляв чуть не половину боезапаса, они добрались до леса. Туда же приползли бойцы прикрытия.
— Целы?
— Кабы так! В ногу зацепило…
Все, приплыли!..
Два «трехсотых» и еще один!
Вряд ли их теперь «чехи» выпустят живыми. Зачем им бросать «подраненную» дичь? Они погонят их, идя по каплям крови, как по меткам, вытеснят на открытое место, где спокойно расстреляют, выгнав на
Если бы не раненые!.. Без них они могли бы попробовать прорваться, забросав позиции боевиков гранатами. А с ними на руках, да еще с девочкой, далеко не уйдешь…
Да и поздно!..
— Занять круговую оборону. Окопаться. Рацию на передачу!
Подполковник вышел на волну «летунов».
— Говорит «Сто десятый», — назвал он свой позывной. — У меня два «трехсотых», срочно нужны «вертушки» в квадрат… Повторяю — у меня «трехсотые»… — А дальше, наплевав на конспирацию, стал «засорять эфир», кроя по маме и называя все своими именами. — Пока двое, а скоро будет больше! Скоро будут все! Немедленно высылайте «вертушки»!..
Хотя лучше других понимал, что так запросто, по первому его требованию, «вертушки» с аэродромов не поднимутся, привязанные к земле служебными инструкциями. А когда поднимутся — тогда поздно будет!
И тогда в эфире прозвучала не прописанная ни в каких уставах команда. Но очень доходчивая команда.
— Подымай «вертушки», мать твою… я плачу! Налом! По пять штук «зелени» за каждый «борт». И еще по штуке за быстроту. Опоздаете — останетесь без «бабок».
Как понял меня?
Ни хрена не понял! А если понял, то… все равно не понял.
— Кто это? Ты, что ли, Палыч, балуешься?
— Я… твою мать! — проорал, свирепея, подполковник. — Меня зовут Палыч, твою жену — Машка, тещу Вера Михайловна, собаку — Полкан, кошку — Мурка! Всё, убедился, что это я? Я это — я!!
И добавил такой трехэтажный с мансардами и галереями, что сомневаться уже не приходилось!
— Подымай «вертушки», или нам тут всем хана!..
«Вертушки» прилетели на рассвете, когда их уже почти не ждали — когда у них было не два, а уже четыре «трехсотых» и один «двухсотый» и Палыч, кроя в бога и в душу напирающих со всех сторон «чехов», расстреливал предпоследний автоматный рожок и уже понимал, что все, что амба, что скоро придется закатывать под себя гранату!
И, кроме него, стрелял еще только один автомат.
А между ним и «двухсотым» лейтенантом, прикрыв голову руками и закрыв собой свою дочь, ни жив ни мертв ничком лежал Сергей Петрович, рядом с которым валялся его пустой автомат. Свой боезапас он отстрелял в несколько минут, лупя по боевикам длинными, бестолковыми очередями. Оружие ему никто не давал, он нашел его сам, вырвав из рук тяжело раненного бойца, и использовал без всякой пользы.
Теперь он лежал, напряженно прислушиваясь к звукам боя, зажав в потной, судорожно сведенной руке гранату, на что-то надеясь, но уже догадываясь, что все кончено, что еще минута, две, может быть, пять, и сюда придут бородатые и злые как черти чеченцы, и ему придется выдернуть чеку из гранаты, которая разорвет его и дочь в кровавые клочья! Он сомневался, что способен ее выдернуть, и понимал, что все-таки, наверное, он ее выдернет, потому что невозможно допустить, чтобы его дочь снова попала им в руки, а по-другому, не убив, он избавить ее от новых истязаний не сможет!