Трэвис

Шеридан Миа

— Это приятное проявление семейной привязанности, — услышал я чей-то голос. — Но я не знаю, должен ли он по-прежнему быть шерифом. Вы читали страницу сорок семь? Что он за образец для подражания?

У меня не было аргументов против этого.

Бри наклонилась к микрофону, снова начался ропот, несколько человек все еще были поглощены моей папкой стыда, другие задавали вопросы о последствиях. Я слышал, как кто-то сказал, что семья — это одно, но общественная служба требует более высоких стандартов.

— У всех нас есть списки того, чего мы стыдимся, — сказала Бри, оглядываясь вокруг. — Возможно, не с таким количеством,

э-э, дополнений. — Она неловко рассмеялась. — Но каждый из нас мог сделать что-то свое. Что было в твоем? — она наугад указала на аудиторию. — Или в твоем? — она передвинула палец влево.

Очевидно, предположив, что вопрос был не риторическим, Элмер Ланн встал, засунул руки в карманы, опустил голову и признался:

— Иногда, когда мне скучно, я иду в библиотеку и меняю обложки всех книг. Это дает немного острых ощущений.

Последовал громкий, резкий вдох.

— Ты злобный ублюдок! — сказала Мэри Кенни, городская библиотекарша, вставая и с ненавистью глядя на него.

Вся толпа повернулась, когда Клайд Шапель встал.

— Я притворился духом по имени Алукард.

Его сестра Джун медленно поднялась на ноги, ее глаза расширились от недоверия.

— Той, с кем мы годами разговаривали через спиритическую доску в детстве? Той, кто требовал раскрыть все наши секреты и угрожал вытащить нас из постели за ноги, если мы откажемся? Этой Алукард?

— Да, — сказал он застенчиво. — Это она. Э-э, я, я имею в виду. Я — это она.

— Я всю свою сознательную жизнь боялась Алукарда, ты больной дьявол! — она бросилась к нему, но была остановлена своей лучшей подругой Хани Смайт.

— Я задавил собаку моего тестя и заменил ее новой, — признался Билл Доннелли.

— Чуи? — Мэри Фландерс ахнула. — Чуи нет...Чуи?

Норм поднялся, склонив голову, глаза Мэгги расширились от чего-то, похожего на панику.

— Я покупаю картофельный салат, якобы по секретному рецепту, в Костко рядом с автострадой. — Раздался коллективный вздох, когда Норм снова опустился на свой стул. — Он лучший, — пробормотал он, защищаясь.

— Ну, теперь тебе придется уйти на пенсию. От стыда, — услышал я обвиняющее шипение Мэгги.

Крикет встала.

— Я убила мужа Бетти и не сожалею об этом. — Моя голова, а также головы Арчера и Бри повернулись в унисон. Раздался еще один коллективный вздох, когда вся толпа повернулась в ее сторону. Она наклонилась, взяла Бетти за руку и огляделась. — Он избивал ее. Он столько раз бил ее по голове, что удивительно, что она вообще держалась за какие-то слова. И поэтому я убила его. А еще я случайно убила его кота, Боба Смитермана. Он прошел перед лопатой, которой я размахивала. Но об этом я действительно сожалею. Я купила ему самое большое надгробие, которое могла себе позволить, но, мне кажется, этого недостаточно.

Бетти встала, ее рука все еще была сжата в руке Берта, который сидел рядом с ней.

— Я должна была быть той, кто отправится в тюрьму за то, что позволила насилию продолжаться так долго. Это моя вина, что ты была... — ее брови нахмурились, а пальцы барабанили по черепу, пока она боролась за слова.

— В тюрьме, — сказала Крикет.

— В заключении, — предложил Берт.

— Лишена свободы, — подсказал я, наклоняясь к микрофону.

— Да! — она выдохнула с облегчением, улыбаясь мне. — Это была моя вина, что ты лишилась свободы.

Но Крикет покачала головой.

— Нет.

Это было не так. Я бы сделала это, даже если бы ты ушла, и все равно не пожалела бы. Семья — это все. Думаю, шериф Хейл много узнал об этом в последнее время, если я не ошибаюсь. — Она одарила меня доброй улыбкой.

— Хорошо, хорошо, — сказала Бри. — Я вас поняла. Эм, спасибо? — она огляделась. — Дело в том, что у всех нас есть списки проступков. Трэвис Хейл ответил на звонок в тот день в закусочной, который спас жизнь моему мужу и, скорее всего, мою собственную. Он ворвался без малейшего колебания. — Она посмотрела на меня, взяв мою руку в свою и нежно сжав ее, прежде чем отпустить. — Он — одна из причин, по которой наши два маленьких мальчика и маленькая девочка здесь. — Она снова сосредоточилась на всех наблюдающих глазах. — За эти годы он ответил на бесчисленное количество звонков. Держу пари, он помог каждому из вас, даже в какой-то малости.

Снова поднялся ропот, но на этот раз он звучал согласно, несколько голов кивнули.

— Он замечательный дядя, который осыпает своих племянников любовью и слишком большим количеством мороженого, — сказала Бри, посылая улыбку в мою сторону. — В твоем списке много и добрых, и героических поступков, и мы все надеемся, ты будешь пополнять его годами, дополнение за дополнением. Мы рассчитываем на это.

Члены сообщества кивали или качали головами и болтали в унисон, очевидно, слишком взволнованные, чтобы сейчас что-то остановить.

— Возможно, все еще потребуется расплата, — сказал кто-то слева от меня. — Нам действительно нужен государственный чиновник, который сделал то, что описано на пятьдесят третьей странице? В церкви?

— Если быть точным, это было на кладбище, — вмешался другой голос.

— Это еще хуже! — раздался крик.

Боковым зрением я заметил, как Люсинда Роджерс перекрестилась.

У меня загудела голова. Кто-то продолжал выкрикивать собственные признания, на которое откликались другие. Мое зрение затуманилось, даже когда смех клокотал в моей груди. Да, возможно, все еще предстояла расплата, и у меня была стопка чеков для раздачи, которые представляли все мои сбережения за всю жизнь, но в течение минуты я просто стоял подавленный и потрясенный слишком большим количеством противоречивых эмоций, чтобы их можно было назвать. Я выдохнул, делая несколько шагов к пластиковому стулу поблизости и опускаясь на него, поворачиваясь, когда кто-то еще поднялся, затем еще один. Крики рикошетом разносились по комнате, а я сидел там, наблюдая, как все вокруг погрузилось в полнейший хаос.

Глава 32

Хейвен

Я положила свой синий сарафан в чемодан, мое сердце сжалось при воспоминании о том дне, когда я надела его на фестиваль черники, и я могла поклясться, что на мгновение услышала смех и почувствовала теплое солнечное сияние на своих плечах. Я скомкала этот «сарафан-воспоминание» и засунула его под туфли.

Черника сидела, прислонившись к моей подушке, и я печально смотрела на нее, вспоминая волнение, когда Трэвис выиграл ее, радость, когда он передал ее в мои руки. Я должна оставить ее здесь. Мне было бы больно смотреть на нее. И она была всего лишь плюшевой собакой. Я прижала ее к груди, закрыв глаза и зарывшись лицом в ее плоский, пятнистый мех. От нее пахло пылью. Она очень долго пролежала на полке.