Три мушкетера
Шрифт:
Он сдержал слово. Прошел день, прошла еще ночь, и я его не видела. Но и я держала свое слово и ничего не пила и не ела. Я решила, как я объявила ему, убить себя голодом.
Я провела весь день и всю ночь в молитве: я надеялась, что Бог простит мне самоубийство.
На следующую ночь дверь открылась. Я лежала на полу — силы оставили меня…
Услышав скрип двери, я приподнялась, опираясь на руку.
"Ну как, смягчились ли мы немного? — спросил голос, так грозно отдавшийся у меня в ушах, что я не могла не узнать его. — Согласны ли мы
"Поклясться вам на распятии? — вскричала я, вставая: при звуках этого ненавистного голоса ко мне вернулись все мои силы. — На распятии! Клянусь, что никакое обещание, никакая угроза, никакая пытка не закроют мне рта!.. Поклясться на распятии!.. Клянусь, я буду всюду изобличать вас как убийцу, как похитителя чести, как подлеца!.. На распятии!.. Клянусь, если мне когда-либо удастся выйти отсюда, я буду молить весь род человеческий отомстить вам!"
"Берегитесь! — сказал он таким угрожающим голосом, какого я еще не слышала у него. — У меня есть вернейшее средство, к которому я прибегну только в крайнем случае, закрыть вам рот или, по крайней мере, не допустить того, чтобы люди поверили хоть одному вашему слову".
Я собрала остаток сил и расхохоталась в ответ на его угрозу.
Он понял, что впредь между нами вечная война не на жизнь, а на смерть.
"Послушайте, я даю вам на размышление еще остаток этой ночи и завтрашний день, — предложил он. — Если вы обещаете молчать, вас ждет богатство, уважение и даже почести; если вы будете угрожать мне, я предам вас позору".
"Вы! — вскричала я. — Вы!"
"Вечному, неизгладимому позору!"
"Вы!.." — повторяла я. — О, уверяю вас, Фелтон, я считала его сумасшедшим!
"Да, я!" — отвечал он.
"Ах, оставьте меня! — сказала я ему. — Уйдите прочь, если вы не хотите, чтобы я на ваших глазах разбила себе голову о стену!"
"Хорошо, — сказал он, — как вам будет угодно. До завтрашнего вечера".
"До завтрашнего вечера!" — ответила я, падая на пол и кусая от ярости ковер…
Фелтон опирался о кресло, и миледи с демонической радостью видела, что у него, возможно, не хватит сил выслушать ее рассказ до конца.
XXVII
ИСПЫТАННЫЙ ПРИЕМ КЛАССИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ
После минутного молчания, во время которого миледи украдкой наблюдала за слушавшим ее молодым человеком, она продолжала:
— Почти три дня я ничего не пила и не ела. Я испытывала жестокие мучения: порой словно какое-то облако давило мне лоб и застилало глаза — это начинался бред.
Наступил вечер. Я так ослабела, что поминутно впадала в беспамятство, и каждый раз, когда я лишалась чувств, благодарила Бога, думая, что умираю.
Во время одного такого обморока я услышала,
Он вошел ко мне в сопровождении какого-то человека, лицо которого было прикрыто маской; сам он был тоже в маске, но я узнала его шаги, узнала его голос, узнала этот величественный вид, которым ад наделил его на несчастье человечества.
"Ну что же, — спросил он меня, — согласны вы дать мне клятву, которую я от вас требовал?"
"Вы сами сказали, что пуритане верны своему слову. Я дала слово — и вы это слышали — предать вас на земле суду человеческому, а на том свете — суду Божьему".
"Итак, вы упорствуете?"
"Клянусь перед Богом, который меня слышит, я призову весь свет в свидетели вашего преступления и буду призывать до тех пор, пока не найду мстителя!"
"Вы публичная женщина, — заявил он громовым голосом, — и подвергнетесь наказанию, налагаемому на подобных женщин! Заклейменная в глазах света, к которому вы взываете, попробуйте доказать этому свету, что вы не преступница и не сумасшедшая!"
Потом он обратился к человеку в маске.
"Палач, делай свое дело!" — приказал он.
— О! Его имя! Имя! — вскричал Фелтон. — Назовите мне его имя!
— И вот, несмотря на мои крики, несмотря на мое сопротивление— я начинала понимать, что мне предстоит нечто худшее, чем смерть, — палач схватил меня, повалил на пол, сдавил в своих руках. Я задыхалась от рыданий, почти лишалась чувств, взывала к Богу, который не внимал моей мольбе… и вдруг я испустила отчаянный крик боли и стыда — раскаленное железо, железо палача, впилось в мое плечо…
Фелтон издал угрожающий возглас.
— Смотрите… — сказала миледи и встала с величественным видом королевы, — смотрите, Фелтон, какое новое мучение изобрели для молодой невинной девушки, которая стала жертвой насилия злодея! Научитесь познавать сердца людей и впредь не делайтесь так опрометчиво орудием их несправедливой мести!
Миледи быстрым движением распахнула платье, разорвала батист, прикрывавший ее грудь, и, краснея от притворного гнева и стыда, показала молодому человеку неизгладимую печать, бесчестившую это красивое плечо.
— Но я вижу тут лилию! — изумился Фелтон.
— Вот в этом-то вся подлость! — ответила миледи. — Будь это английское клеймо!.. Надо было бы еще доказать, какой суд приговорил меня к этому наказанию, и я могла бы подать жалобу во все суды государства. А французское клеймо… О, им я была надежно заклеймена!
Это было слишком для Фелтона.
Бледный, недвижимый, подавленный ужасным признанием миледи, ослепленный сверхъестественной красотой этой женщины, показавшей ему свою наготу с бесстыдством, которое он принял за особое величие души, он упал перед ней на колени, как это делали первые христиане перед непорочными святыми мучениками, которых императоры, гонители христианства, отдавали в цирке на потеху кровожадной черни. Клеймо перестало существовать для него, осталась одна красота.