Три мушкетера
Шрифт:
— Обещаю.
— Не нужно ли вам денег?
— У меня еще есть пятьдесят пистолей. Полагаю, что этого мне хватит.
— А у ваших спутников?
— Думаю, что у них должны быть деньги. Когда мы выехали из Парижа, у каждого из нас было в кармане по семидесяти пяти пистолей.
— Увижу ли я вас до вашего отъезда?
— Думаю, что нет, сударь, разве только будет что-нибудь новое.
— В таком случае, счастливого пути!
— Благодарю вас, сударь.
И д’Артаньян простился с г-ном де Тревилем, более чем когда-либо
Он по очереди обошел квартиры Атоса, Портоса и Арамиса. Ни один из них не возвратился. Их слуги также отсутствовали, и ни о тех, ни о других не было никаких известий.
Д’Артаньян осведомился бы о молодых людях у их любовниц, но он не знал ни любовницы Портоса, ни любовницы Арамиса, а что касается Атоса, то у него ее и не было.
Проходя мимо гвардейских казарм, он заглянул в конюшню: три лошади из четырех были уже доставлены. Повергнутый в изумление, Планше как раз чистил их скребницей, и две из них были уже готовы.
— Ах, сударь, — сказал Планше, увидев д’Артаньяна, — как я рад, что вас вижу!
— А что такое, Планше? — спросил молодой человек.
— Доверяете вы господину Бонасье, нашему хозяину?
— Я? Ничуть не бывало.
— Вот это хорошо, сударь.
— Но почему ты спрашиваешь об этом?
— Потому что, когда вы разговаривали с ним, я наблюдал за вами, хотя и не слышал ваших слов, и знаете что, сударь: он два или три раза менялся в лице.
— Да ну?
— Вы этого не заметили, сударь, потому что были заняты мыслями о полученном письме. Я же, напротив, был встревожен странным способом, каким это письмо попало к нам в дом, и ни на минуту не спускал глаз с его физиономии.
— И какой же она тебе показалась?
— Физиономией предателя.
— Неужели?
— К тому же, как только вы, сударь, простились с ним и скрылись за углом, Бонасье схватил шляпу, запер дверь и побежал по улице в противоположную сторону.
— В самом деле, Планше, ты прав: все это кажется мне весьма подозрительным. Но будь спокоен: мы не заплатим ему за квартиру до тех пор, пока все не объяснится самым решительным образом.
— Вы все шутите, сударь, но погодите — и увидите сами.
— Что делать, Планше, чему быть, того не миновать!
— Так вы не отменяете своей вечерней прогулки, сударь?
— Напротив, Планше, чем больше я буду сердиться на Бонасье, тем охотнее пойду на свидание, назначенное мне в том письме, которое так тебя беспокоит.
— Ну, сударь, если ваше решение…
— …непоколебимо, друг мой. Итак, в девять часов будь наготове здесь, в казарме. Я зайду за тобой.
Видя, что никакой надежды убедить хозяина отказаться от задуманного предприятия больше нет, Планше глубоко вздохнул и принялся чистить третью лошадь.
Что касается д’Артаньяна — в сущности говоря, весьма осторожного молодого человека, — то он, вместо того чтобы воротиться домой, отправился обедать к тому
XXIV
ПАВИЛЬОН
В девять часов д’Артаньян был у гвардейских казарм и нашел Планше в полной готовности. Четвертая лошадь уже прибыла. Планше был вооружен своим мушкетом и пистолетом.
У д’Артаньяна была шпага и за поясом два пистолета. Они сели на лошадей и бесшумно отъехали. Было совершенно темно, и их отъезд остался незамеченным. Планше ехал сзади, на расстоянии десяти шагов от своего господина.
Д’Артаньян миновал набережные, выехал через ворота Конферанс и направился по дороге, ведущей в Сен-Клу, которая в те времена была гораздо красивее, чем теперь.
Пока они находились в городе, Планше почтительно соблюдал дистанцию, которую он сам для себя установил, но, по мере того как дорога делалась все более безлюдной и более темной, он постепенно приближался к своему господину, так что при въезде в Булонский лес он естественным образом оказался рядом с молодым человеком. Мы не станем скрывать, что покачивание высоких деревьев и отблеск луны в темной чаще вызывали у Планше живейшую тревогу. Д’Артаньян заметил, что с его слугой творится что-то неладное.
— Ну-с, господин Планше, что это с вами? — спросил он.
— Не находите ли вы, сударь, что леса похожи на церкви?
— Чем же это, Планше?
— Да тем, что и тут и там не смеешь говорить громко.
— Почему же ты не смеешь говорить громко, Планше? Потому что боишься?
— Да, сударь, боюсь, что кто-нибудь нас услышит.
— Что кто-нибудь нас услышит! Но ведь в нашем разговоре нет ничего безнравственного, милейший Планше, п никто не нашел бы в нем ничего предосудительного.
— Ах, сударь! — продолжал Планше, возвращаясь к главной своей мысли. — Знаете, у этого Бонасье есть в бровях что-то такое хитрое и он так противно шевелит губами!
— Какого дьявола ты вспомнил сейчас о Бонасье?..
— Сударь, человек вспоминает о том, о чем может, а не о том, о чем хочет.
— Это оттого, что ты трус, Планше.
— Не надо смешивать осторожность с трусостью, сударь. Осторожность — это добродетель.
— И ты добродетелен — так ведь, Планше?
— Что это, сударь, блестит там? Похоже на дуло мушкета. Не нагнуть ли нам голову на всякий случай?
— В самом деле… — пробормотал д’Артаньян, которому пришли на память наставления де Тревиля, — в самом деле, в конце концов эта скотина нагонит страх и на меня.
И он пустил лошадь рысью.
Планше повторил движение своего господина с такой точностью, словно был его тенью, и сейчас же оказался с ним рядом.
— Что, сударь, мы проездим всю ночь? — спросил он.
— Нет, Планше, потому что ты уже приехал.
— Как это — я приехал? А вы, сударь?
— А я пройду еще несколько шагов.