Три сердца
Шрифт:
— Никогда не скажете?
— Никогда, впрочем, может быть, когда буду старушкой, а у вас будут внуки. Как вы себя чувствуете?
— Все лучше, только вот волнуюсь, все ли с вами в порядке, все-таки при нервном потрясении вы можете и не ощущать ничего.
— Это правда, — согласилась Кейт, — но я люблю потрясения, сенсационные впечатления.
— Вы? — удивился он искренне.
— Обожаю, конечно, не каждый день, но время от времени. Это действует на психику, как, скажем, холодный дождь освежает и волнует, побуждает.
— Побуждает к чему?
— К жизни.
— Ваши дни мне казались красочными, разноцветными.
— Есть разные цвета, пан Роджер. Их избыток и неудачное, например, смешение дают серость, — сказала Кейт, чтобы завуалировать свои предыдущие слова, которые могли прозвучать как жалоба. — Никто не хочет верить, что я люблю сильные впечатления.
— Потому что это не подходит вам. Вы похожи на растение, которое может жить только при равномерной и мягкой температуре.
— Но таким растениям пригодится внезапный порыв ветра или ливень хотя бы для того, чтобы убрать с них пыль.
— Мне не верится, что на вас может садиться какая-то пыль. Есть люди, к которым не прилипает никакая грязь.
— Вы — оптимист, — ответила Кейт с грустью, подумав о себе.
— Вовсе нет. Это мое убеждение, основанное на наблюдениях, не на фантазии. Я сам себя считаю таким.
— Вы… может быть.
— И вы тоже, — настойчиво добавил он.
— Вы ошибаетесь. Бывает грязь, которую нельзя смыть даже… — Она хотела сказать слезами, но воздержалась и закончила: — Даже бензином.
— Вы не настроены говорить серьезно, — заметил он с оттенком разочарования.
— Нет. Вот к веселой, шутливой, пустой беседе я готова. Я очень рада, глупо, по-детски радуюсь.
— Что все обошлось без последствий?
— Что все позади, что случилось, и что без последствий, и что идем себе в темпом лесу, и что мне хорошо с вами, и что вообще!
Он ничего не ответил. В темноте она не могла рассмотреть выражение его лица, но снова почувствовала значимость, глубину его молчания, которое, казалось, посылает некие магнитные волны, не перестает передавать какие-то излучения слов и звуков, их невозможно услышать, но под влиянием которых антенна интуиции колеблется в усиленном ритме. Только найти шифр, разгадать… Она не могла, но на этот раз уже знала одно: все, что происходит в нем сейчас, все это только для нее.
Внезапно ее охватило желание удержать его, чтобы заглянуть ему в глаза и попросить: «Скажи, скажи мне все. Я хочу знать, у меня есть право, я хочу, я должна знать. Скажи, любишь ли меня, и какая она, твоя любовь? Я чувствую ее, но хочу быть уверенной! Говори!..»
Она закусила губы, потому что было бы безумием, если бы она услышала то, на что надеялась. Чем бы она ответила ему?! Что она может дать взамен?! Нет никаких надежд, никаких чувств, никаких слов. Они не принадлежали ей, у нее не было права распоряжаться ими, а если бы оно и было, захотела ли бы она предложить ему что-нибудь большее, чем доброжелательность, дружба, симпатия? Она была не уверена в этом и даже удивилась, откуда вдруг пришли такие мысли, что подтолкнуло ее к ненужным и бесцельным размышлениям. И почти одновременно возник другой вопрос,
На дороге послышался топот лошадиных копыт и окрик кучера.
— Эй, погодите! — крикнул Роджер.
Мужик остановил лошадей, развернул сани, усевшись, они направились в Пруды.
— Мы успеем еще до вечернего чая, — сказал Тынецкий. — И надеюсь, что приедем раньше, чем известие о случившемся дойдет до дворца.
— Надеюсь, что если и дойдет, о нем не доложат тетушке Матильде, — добавила Кейт.
— Конечно, нет.
— Бедная тетя. После сегодняшнего разговора я поняла, что она уверена в скорой кончине.
— Она никогда не жила иллюзиями и на этот раз заставила врачей сказать ей всю правду.
— Но врачи не находят ситуацию критической?
— Мне сказали, что я должен быть готов к самому худшему. Когда я ехал в поместье, то не предполагал, что может быть настолько плохо. — Сделав паузу, добавил: — Я благодарен вам за мой приезд сюда.
— Не приписывайте мне столько заслуг, а то я зазнаюсь.
— Моя благодарность вам значительно больше, чем вы себе можете представить.
— Я вообще не считаю, что вы должны благодарить меня за что-нибудь.
— Я скажу вам только об одном, самом важном для меня, — начал он.
Предположив, что Роджер будет говорить об открытии его настоящего происхождения, она прервала его:
— Не стоит вспоминать об этом.
— Наоборот. Это благодаря вам мне удалось не одичать, не стать хамом, развивать свой интеллект.
Она удивленно посмотрела на него.
— Ах, вот вы о чем, о тех книгах?
— Да, о книгах, которые открыли мне мир, которые разбудили во мне любознательность.
— Но и до моего появления вы брали книги в библиотеке.
— О да! Мне давали разные: для молодежи, поучительные материалы, старые романы, словом, все, что поддерживало меня на определенном уровне. Вы первая познакомили меня с поэзией. Боже, что это было за открытие для меня! Вы подбирали совершенно иные книги, о существовании которых я и не догадывался, книги, в которых каждая мысль была наполнена смыслом и заставляла за думываться. Вы давали мне читать то, что читали и любили сами, чем восторгались. Вы не боялись, что бедный Матей окончательно оглупеет, что эти книги собьют его с толку. Я понимаю, что у меня много пробелов в образовании и в знаниях, но в том, что мне известно, и в том, что я вообще хочу знать, — ваша заслуга.
— Прежде всего ваша, — возразила она. — Никакая сила не смогла бы развить способности, если бы они у вас отсутствовали.
С улыбкой он покачал головой.
— Нет, нет. Не все бывает так просто. Вы знаете старого мельника Кунке?
— Конечно.
— Так он рассказывал мне когда-то, что заставило его выбрать свою профессию, хотя его отец, дед, кажется, и прадед были потомственными колесниками. Он пошел практиковаться на мельницу только потому, что у тогдашнего мельника жил прирученный журавль, к которому чужим доступ был запрещен.