Три
Шрифт:
– Мальбек! – воодушевлённо произнесла я, уже предвкушая свою победу в нашем глупом споре по выбору вина.
– Красностоп, – уверенно ответил Никита.
– Пино нуар! – Слова моментально вырвались из моего рта.
– Рислинг! – с небольшой задержкой выдал оппонент.
– Эм-м… – я попыталась напрячь все свои извилины пьяного мозга, вспомнить все этикетки вин, что пробовала когда-то, но ничего так и не приходило на ум.
– Ты знаешь!
– Дурацкая игра! – раздосадованно ответила я.
– Ну же! – Никита с надеждой посмотрел на меня. – Гренаш! – Не дождался своей очереди
– Даже не слышала о таком. Это вообще настоящий сорт винограда? – недоверчиво посмотрела на него.
– Решено! Миша, покупай Гренаш. То, с петухом на бутылке!
Когда Миша и Богдан ушли в магазин, пластинка всё ещё играла. Она всё кружила в диком виниловом танце, развлекала нас и как фокусник доставала пушистых кроликов из чёрной шляпы, тянула бесконечные платки – разноцветные воспоминания о времени, в котором нас никогда не было и быть не могло. А кроликами были мы сами – белыми пушистыми комочками, с испуганным взглядом и искренним непониманием, как мы там уместились. Она дурила нас, показывая свои иллюзии, гипнотизируя звуком. Она давала нам ощущение невозможного – путешествия во времени. Она играла с нами, как с кроликами… Белыми и пушистыми кроликами.
Ближе к ночи уже в полном составе мы были всё там же и занимались всё тем же: безрассудно прожигали жизнь, ведь именно для этого она предназначена.
– Прочитай! – потребовал Никита, сунув мне в руки один экземпляр книги, который он без спросу взял из коробки, когда выходил из уборной.
– Ещё чего! – возмутилась я.
– Какой из тебя писатель, если ты стесняешься зачитать свои же строчки? Ты не писатель, ты краснолицая стыдливая девочка!
– По-видимому, плохой из меня писатель. Америку ты мне не открыл!
Я почувствовала, как горят мои щёки, уши, пальцы.
– Так не годится, – подметил Миша, а я сурово посмотрела на него. Он задумчиво сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и медленно потягивал сигарету.
– Твои книги так и будут лежать в коридоре? – разочарованно спросил Никита.
– Слушай, я боюсь, ясно тебе? Боюсь, что они будут никому не нужны. Возможно, им безопасней там – в коробках.
– Зоопарк какой-то! – вмешался Миша, затушив окурок в пепельнице.
Один возмущённый и два заинтересованных взгляда уставились на него.
– Продолжишь мысль? – с интересом спросил Богдан.
– Зоопарк, говорю! Закрыла зверя в клетке и думаешь, что так правильнее. Животному лучше на воле, в своей стихии! Зверь не боится, что с ним что-то случится. Но если и произойдёт с ним беда, то он либо выстоит, либо погибнет. А в клетке для него подготовлено лишь одно: смерть. Смерть, которая станет для него спасением.
– Вопрос в том, хочет ли она, чтобы смерть её книг и творчества стала для кого-то спасением или даже облегчением? – задался вопросом Никита, последние слова выделив особенно эмоционально.
– Лип и Миша дело говорят. Думаю, что не хочет. Вот и я порой смотрю на свои картины и буквально ненавижу их, – вмешался Богдан. И когда он говорил, я заметила, что он даже сжал зубы, настолько его задели мои слова. – Так и хочется всё переделать. Или разорвать и выбросить куда подальше. Но я всегда помню одно… Помню,
– Да, и ты выставляешь свои картины, – поддержал его Никита.
– Ведь считаю, что…
– Зверя нельзя держать в клетке! – продолжил за него Миша.
– Можно сказать и так, – согласился Богдан.
– Ты талантлив. Ты просто хищник! – выдала я. – Если во мне и живёт зверь, то это заяц! Чуть что, сразу уношу свои лапки.
В обычной жизни Богдан вёл себя сдержанно и рассудительно, а вот в творчестве он нарушал все границы.
– А мне нравятся зайцы. – Миша не меня пытался поддержать, ему и вправду нравились зайцы.
– Кстати, зайцы могут умереть от страха, – как бы между прочим сказал Богдан.
– Вот, пожалуйста, это со мной и случится!
– Дурость! – горячо воскликнул Никита. – Прочитай! – Он сунул мне в руки книгу, но я, как ошпаренная, отскочила от него.
– Нет, как бы складно вы не говорили, моих чувств это не отменяет!
Нашу перепалку прервал громкий щелчок – это игла соскочила с пластинки. Все одновременно посмотрели в сторону холодильника.
– Бред! – не согласился Лип.
– Отлично! Если так хочешь, то сам бери и читай! И смени уже эту чёртову пластинку!
Никита подошёл к проигрывателю, вернее, взобрался на стул рядом с холодильником. В губах у него была зажата сигарета, от дыма которой его глаза слезились, в одной руке он держал мою книгу, а другой ловко менял пластику.
– Помнишь, я рассказывал тебе о писателях потерянного поколения? – Закончив с пластинкой, он с важным видом облокотился на холодильник.
– Конечно, помню, что за глупости? – ответила я и взглянула на фотографию Джека 4 , что висела над кожаным креслом, которое раскладывалось в кровать, когда кто-то оставался ночевать у меня.
4
Джек Керуак – американский писатель, поэт, важнейший представитель литературы «бит-поколения». Википедия, прим. автора.
Пластинка сменила несколько пустых трескающихся оборотов, и комнату наполнил одинокий звук саксофона. Никита загадочно улыбнулся и открыл книгу с середины. Его довольную улыбку дополнила партия пианино, ритм мелодии стремительно нарастал.
– Даже не смей! Не оскорбляй ни меня, ни их, ни, мать его, этот прекрасный джаз! – разгадав его задумку, закричала я.
– Сядь и сиди! – приказал он.
– Ты не сделаешь этого! Не сделаешь! Не дашь мне сгореть от стыда…
– От страха, – поправил Богдан. – Вот и докажешь, правда это или нет.