Тридцать три несчастья
Шрифт:
— Ты не говорил, — удивилась Женька. — А куда?
— Жопой резать провода!
Кирилл допивал второй стакан водки, и ему уже стало весело. Женька обиделась.
— Да не куксись ты, дурочка. Отличный маршрут. Марсель, Афины, Стамбул. Мир посмотришь! Что еще надо?
— Ой, мамочки! Кирюшка, ты прелесть!
Женька вскочила с табуретки и, бросившись к нему на колени, обхватила Кирилла за шею:
— Как же я тебя люблю! Но это точно? Облома не будет?
— Слушай, сам не хочу. Насчет тебя мы с Борькой все детально обговорили. Он на тебя рассчитывает. Главное, чтобы ты не
— Да ты что, Кирюшка?.. Я?.. Когда я тебя подводила? Тем более с пластикой у меня все в порядке, сам знаешь. Я с одной репетиции введусь. Фу, черт, сон как рукой сняло!
Женька соскочила с его колен, схватила свою недопитую бутылку «Хванчкары» и закружилась с ней по кухне, представляя трагедию страсти с эротическими элементами. Распевая «Хабанеру», она выделывала умопомрачительные па. При этом она постукивала пальцами, унизанными дешевыми кольцами, по горлышку бутылки, создавая полную иллюзию звука кастаньет. В феерическом танце она сорвала с крючка красный фартук и стала размахивать им перед Кириллом, как плащом перед быком. Кирилл ей подыгрывал и выпучивал глаза, издавая страшные гортанные звуки. Извиваясь змеей, Женька изображала одновременно и тореадора, и Кармен. На словах: «Меня не любишь ты, так что же, зато тебя люблю я…» — Женька широким жестом отбросила фартук, эффектно поднесла бутылку к губам, сделала большой глоток, откинула волосы со лба и, схватив со стола нож, продекламировала:
— Тебя люблю я и заставлю себя любить!
Отстукивая ритм разбитыми шлепанцами, Женька, сверкая глазищами, пошла прямо на Кирилла. Он не стал дожидаться кровавой развязки и, увернувшись от острия лезвия, направленного прямо ему в грудь, громко зааплодировал:
— Браво, браво! С показом вас, сударыня! Закройте занавес!
Женька расхохоталась, выпустила нож, но с бутылкой не рассталась. Отдышавшись, она села на пол рядом с Кириллом, обняла его за ноги и, запрокинув раскрасневшееся лицо, тихо спросила:
— А ты со мной поедешь на гастроли?
— Не знаю, солнышко, не знаю. Может быть. Скорее всего будет так — ты уедешь, а я здесь закончу наши дела и через пару недель тебя догоню.
— А я буду тебя ждать. Да?
— Да, солнышко, да.
Кирилл задумался. Он никогда не сомневался в том, что Женьку недооценивают, воспринимая просто хорошенькой дурочкой. Он давно уже понял, что надо грамотно ею руководить, и тогда она свернет горы, сама не заметив того. Она была чудной актриской, явно не без способностей. Миленькая, органичная, незаменимая в ролях легкомысленных девиц, классическая субретка, каковой он ее, собственно, сначала и воспринимал. Но сойдясь с ней ближе, он по достоинству оценил пословицу про тихий омут. Девка оказалась шебутной, в какой-то степени простоватой, но отнюдь не наивной, и главное, что являлось крайне редким качеством, — очень верной.
Но ему и в голову не могло прийти, что эта кукляшка обладает таким яростным темпераментом, выразительностью и, чего греха таить, настоящим талантом, о котором сама не подозревала. Вероятно, ей просто не повезло — не попала она в руки к толковому мастеру, который смог бы раскрыть ее способности и вытащить на свет божий все ее достоинства. Кирилл серьезно размышлял, не продешевил
Кирилл не рассказал Женьке, что Борька Миронов, его бывший однокурсник, уже пять лет занимался поставкой девок из стран СНГ в бордели Турции и Греции. Он также не поведал ей, что еще в июне связался с ним и договорился, что Женьку вывезут в Стамбул, где и потеряются ее следы.
Но пока она была ему нужна, и он убаюкивал ее в постельке, приговаривая:
— Спи, солнышко. Все у нас получится. Ты умница. Спи, моя хорошая.
Глава 43
— Вы простите меня, Александр Владимирович… Я при нашей встрече не рассказала вам ничего… И потом еще по телефону налгала. Стыдно…
Любовь Николаевна говорила очень тихо. Клюквин сидел рядом и внимательно слушал ее.
— Но я не жалею. Оброни я тогда хоть слово… — Ревенко закрыла глаза и замолчала.
Она устала. Клюквин был с ней уже час. Он давно порывался уйти и не мучить ее расспросами, но она не отпускала его. Собственно, спрашивать ее ни о чем и не пришлось, она сама подробно, без утайки, рассказала обо всех последних событиях.
— Любовь Николаевна, голубушка, вам надо поспать. Я вас завтра навещу.
— Нет, нет, останьтесь. Я вот к Колечке ходила… — Ревенко вдруг часто задышала, заметалась по постели и захрипела: — Сволочь! Мразь! Своими руками удавлю! Ненавижу! Ненавижу!
Клюквин вскочил со стула и пересел к ней на кровать. Не зная, что предпринять, он обнял ее за плечи и осторожно притянул к себе:
— Люба, успокойся. Слышишь меня? Тебе нельзя… — Он решил нажать кнопку вызова медсестры, но почему-то передумал.
Он поглаживал ее по спине и шептал:
— Ну все, все… Тихо, милая, все хорошо. Любаша, я здесь, я с тобой. Успокойся, девочка.
Она прижалась лицом к его небритой щеке, и он замер, боясь задеть пластырь на ее рассеченной брови. Она плакала, уткнувшись в него, как плачут обиженные дети — с жалобными всхлипами, растирая ладонью сопли и слезы.
— Не надо, не плачь, моя родная. Я с тобой. — Клюквин и сам не заметил, что целует ее в затылок и крепко прижимает к себе.
Любовь Николаевна как-то обмякла, дрожь прекратилась, и она безвольно обвисла на нем и замерла. Клюквину показалось, что она уснула.
Он бережно опустил Любаню на подушку, промокнул салфеткой ее мокрые глаза, но она вдруг взяла его за руку.
Клюквин накапал валерьянки и подал ей стакан.
— Простите меня.
— Спасибо вам. Вы очень добрый человек.
Ревенко пила лекарство, а Клюквин чувствовал себя глупым подростком и размышлял, как ему вести себя дальше. Ему стало неловко от собственного порыва, он как-то неуверенно откашлялся и решил перейти на официальный тон:
— Любовь Николаевна…
Она молча посмотрела на него, и в ее беззащитном взгляде ему померещился какой-то упрек.
— Люба… — смягчился Клюквин. — Вы, пожалуйста, отдыхайте и ни о чем плохом не думайте. Мужа вашего… то есть Воронова, сегодня же объявят в розыск. Отыщется он, никуда не денется. Я вам обещаю. И главное, помните — ни вам, ни Коле ничего больше не угрожает. Я об этом позабочусь.