Тридцать три несчастья
Шрифт:
Пограничник посветил фонариком, и в его свете обозначились длинные, худые мужские ноги, свесившиеся с правой полки.
Офицер пошарил рукой по стене, нащупал выключатель, включил свет и застыл, обескураженно сдвинув на лоб фуражку.
— Вот дерьмо! — выругался парень. — Косач! Гололобов! Ко мне!
Его товарищи, бросив осмотр соседних купе, столпились у двери.
— Вагон запереть. Никого не выпускать. Проводника ко мне! Живо! — крикнул в коридор Гололобов.
— Вот это да… Что делать-то будем? — спросил Косач, молоденький пограничник с тонкой шеей и оттопыренными
— Опергруппу вызывай, быстро! — ответил Гололобов.
Молодой человек лежал на полке, запрокинув голову на подушку. Длинные ноги свисали на пол, правая рука болталась под столом, левая судорожно сжимала край простыни. На его груди разлилось огромное красное пятно.
Обследовав купе, оперативники обнаружили портплед с личными вещами, мужской костюм, висящий на вешалке, но никаких документов они не нашли.
Рыдающая проводница предъявила билет покойного на имя Плотникова К. С. Ее почти силком заставили взглянуть на труп. Увидев кровавое пятно и окоченевшие голые ноги, она даже не посмотрела на лицо и безоговорочно признала своего пассажира.
С задержкой на два часа поезд продолжил свой путь, и люди из международных вагонов с упоением обсуждали, как из «СВ» выносили труп в пластиковом мешке.
Тело отвезли в Брестский судебный морг.
Поиски родственников многочисленных Плотниковых результатов не принесли.
Прибывшая из Москвы через двое суток жена Плотникова К. С., пропавшего без вести полгода назад, любимого супруга не признала.
Спустя некоторое время тело захоронили на заброшенном кладбище, куда свозили бомжей и неопознанные трупы.
Эпилог
Квартира Ревенко была опечатана.
Колян находился в неврологической клинике под неусыпной заботой враз постаревшей Дины Григорьевны.
После гибели матери мальчик начал заикаться, а через неделю и вовсе замкнулся в себе.
Клюквин постоянно навещал его, но Колян ни с кем не хотел разговаривать, даже с бабушкой и любимым другом Бобом Галдиным. Только когда приходил Витя Филимонов, парень слегка оживал, они о чем-то тихонько шептались, но содержание их бесед оставалось тайной для Клюквина. Он пытался расспросить мальчика, но тот сразу угрюмо отворачивался к стене. Филимонов же по-прежнему «ничего не помнил» и на все просьбы Александра Владимировича как-то растормошить Колю отвечал, что не хочет лишний раз травмировать и без того убитого горем друга. Говорили они между собой якобы только о вечном и происшедшего с ними не касались.
И Клюквин понял, что получил глухой «висяк».
На следующий день после рокового взрыва в совершенно пустой квартире Ревенко раздался звонок, и искаженный механический голос надиктовал на автоответчик:
— Любовь Николаевна, ваш заказ выполнен. Можете спать спокойно.
В «Атлантиде» горевали недолго. На фоне такого крупного скандала популярность агентства бешено возросла, от заказов отбоя не было.
Мокеенко с Былицким, стряхнувшие бремя долгов, передумали покидать родные стены и продолжали благополучно сниматься. Одноробова пожалела двух осиротевших актеров и пригласила их в новый фильм.
Женька поплакала недельку над своей
Дина Григорьевна забрала Коляна из больницы, и они переехали на дачу, пригласив к себе Витю Филимонова вместе с Настей и Лаки. На природе мальчик немного ожил, стал есть и заниматься спортом под Витиным руководством. Изредка он даже начал улыбаться. Вот только улыбка его казалась бабушке какой-то мрачной, а временами и просто зловещей.
Бархударов все-таки поступил в сентябре в институт, но не в театральный, а в МГУ на юридический факультет, решив посвятить себя сыскному делу.
Александр Владимирович Клюквин подал в отставку, но ее не приняли.
Дело по «Атлантиде» не закрыли и передали в городскую прокуратуру. Быстрицкий по-прежнему занимался им, помня свою клятву, данную им в Доме кино погибшей Лизе Чикиной.
Семейство Галдиных переживало неприятности. Стараниями Клюквина всплыла история с незаконным контейнером Галушко. Хитрый жук Егор Ильич успел «смазать пятки салом» к сыну в Австралию, и теперь тягали Вадима Андреевича и Валерию Васильевну. Никаких других махинаций за ними не числилось, но и этой одной хватило, чтобы Вадима Андреевича отстранили от работы и завели уголовное дело.
Все акции Ревенко прибрал К рукам Виктор Григорьевич. На пике финансового взлета предусмотрительный старичок через полгода распродал их по частям мелким фирмам и отправился на покой окучивать огород, после чего в течение месяца агентство рассыпалось, как карточный домик.
Катька по знакомству устроилась секретаршей на киностудию продюсера Пупкова. Несмотря на съемочную круговерть, она каждое воскресенье ездила на Митинское кладбище на могилу Любови Николаевны Ревенко, привозила ей цветы и обстоятельно докладывала, как идут дела.
Листья пожелтели, пожухли и опали. Осенний ветер разносил их по бульварам.
По всей Москве веяло дымком от дворницких костров. Зарядившие дожди незаметно превратились в белые хлопья.
Снежная пелена опустилась на город, приглушив все звуки. Москва словно отдыхала от крикливого, пестрого лета.
Отшумели сплетни, стихли пересуды, Тверской бульвар занесло снегом, и киношная Москва напрочь забыла, что существовала когда-то такая империя — «Атлантида».
Наверное, ее никогда и не было.
Константинова Марина Владимировна
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.