Триггеры
Шрифт:
Сьюзан на мгновение задумалась. С двумя пациентами в коридоре был охранник; она уже узнала, что у этих двоих была запланирована операция по пересадке почки, и охранника вызвали на случай, если они начнут возмущаться тем, что их выпнули из операционной, чтобы освободить её для Старателя. Она заглянула в свои записи в поисках имени охранника.
— Иван Тарасов — вам это имя что-нибудь говорит?
— Да, — сказал Джиллетт. Потом, оживлённо: — Да! Не знаю, откуда, но я знаю о нём всё. Он работает здесь охранником четыре года, у него жена Салли и трёхлетняя дочь Таня.
Сьюзан задала ему ещё несколько вопросов,
— Так что, теперь я могу покинуть больницу?
— Нет, — ответила Сьюзан. — Простите, но вам придётся здесь задержаться.
— Послушайте, если вы не собираетесь предъявить мне обвинение…
— Мистер Джиллетт, — резко оборвала его Сьюзан, — Я не обязана предъявлять вам обвинение в чём бы то ни было. Это дело касается национальной безопасности. Поэтому вы будете делать то, что я вам скажу.
Эрик Редекоп шёл по вестибюлю больницы и больше всего на свете хотел оказаться дома. Он был измотан и…
И, будь оно проклято, продолжал читать воспоминания Дженис Фалькони. Он этого не хотел. Совершенно не хотел. Да, ему льстило — и стало приятной неожиданностью — что она находит его привлекательным. Но он чувствовал себя словно подглядывающим за ней, за её жизнью, словно какой-то извращенец. То, что они оба работали в больнице, ещё больше ухудшало дело: здесь так многое оказывалось триггером для обращения к её воспоминаниям. Вот эта краска на стене коридора: он никогда раньше толком её не замечал, но она много раз останавливалась и рассматривала её. Конечно: он ведь знает, что у неё душа художника. А вот этот санитар, что идёт навстречу, имени которого он никогда не знал — это Скотт Эдвардс, который всё время старался попасться Джен на глаза.
Ему не нужно было знать всё это. Ему не нужно было знать даже часть. Но он знал всё: на каждый вопрос, о котором он задумывался, ответ моментально появлялся у него в голове. Сколько она зарабатывает, когда и где она потеряла девственность и — о Господи — что она чувствует во время менструальных спазмов. Он не задумывался об этом — какой мужчина задумывается? — однако вид настенного календаря вон там вызвал в памяти информацию о том, что её период только что завершился и это привело к воспоминанию о болях.
Он пытался не думать ни о чём слишком интимном, но это оказалось невозможно. Когда он приказывал себе не интересоваться её сексуальной жизнью, это имело такой же эффект, как интересоваться её сексуальной жизнью: немедленно вызвало воспоминания о ней и её муже Тони и…
Проклятье.
Тони, проталкивающийся в неё, хотя она ещё сухая…
И его неспособность удержаться от практически немедленной эякуляции.
И то, как он скатывается с неё, и укладывается набок, полностью игнорируя её после акта, оставляя её печальной, разобиженной и неудовлетворённой, и…
Чёрт, чёрт, чёрт! Он не хочет знать ничего из этого, и…
А теперь он проходит мимо женского туалета,
О Боже, нет.
Но это пришло к нему.
Она, здесь.
Ночью.
Никого вокруг.
И…
И Дженис — медсестра, и имеет доступ к разного рода лекарствам, включая те, что заставляют боль отступить, а она так долго испытывала боль из-за Тони. Он увидел её татуированную руку, вспомнив её гораздо более детально, чем когда видел её собственными глазами, узнал узор полосок на тигре, положение его когтей, блеск глаз. Он знал это тату как — ну да, пошлое клише — как собственную ладонь. Но в этой ладони был зажат шприц, и Дженис делала инъекцию самой себе.
Сначала он попытался обшарить её память в поисках сведений о том, что она страдает диабетом, но…
Но нет. Он знал, что он видит, что он вспоминает. Она кололась. Чтобы сделать жизнь терпимой, чтобы пережить ещё один день.
Он ей сочувствовал. Он знал, что наркозависимость — не редкость среди врачей и медсестёр, но он, чёрт возьми, не желал знать её секреты. И вообще-то он обязан был об этом сообщить, только…
Только о чём бы он сообщил? Что ему кажется, что он помнит, как она делала себе инъекцию? Она не делилась с ним добровольно этой информацией, и он не натыкался случайно на улики. Всё было лишь в его голове.
Он продолжил шагать по больничным коридорам, ненавидя себя за вторжение в её личную жизнь и желая, чтобы всё это закончилось.
Глава 17
Оррин Джиллет вышел из комнаты, в которой агент Доусон проводила интервью. Рэйчел Коэн закрыла журнал и вернула его на маленький столик рядом с её креслом, подошла к нему и улыбнулась своей самой приятной улыбкой.
— Привет, — сказала она.
Оррин явно удивился тому, что она всё ещё здесь.
— О, привет, — ответил он. Это было далеко не так тепло, как в первый раз. — Насколько я понимаю из того, что вы раньше сказали, вы — та, что читает меня, верно?
Рэйчел кивнула.
— Верно. Не хотите пойти куда-нибудь пообщаться?
— Из больницы пока никого не выпускают.
— Нет. Но внизу, в вестибюле есть кафетерий. Можно и съесть чего-нибудь.
— Ладно, — ответил Оррин, но как-то рассеяно.
— О’кей, — ответила она. — Одну секунду. — Она отошла к ближайшему питьевому фонтанчику и склонилась над ним; при этом джинсы туго натянулись на ягодицах. Бросить на него взгляд из такой позы было трудновато, но — да — Оррин оценивающе смотрел на неё. Она позволила себе улыбку, которую он не мог видеть, потом вернулась к нему.
— Ну что, идём?
Питер Муленберг и полдюжины старших стратегов изучали прогнозы погоды для районов нанесения ударов. Дверь открылась, и вошёл адъютант.
— Простите, господин министр.
— Да? — ответил Муленберг.
— Я только что говорил по телефону со старшим агентом Секретной Службы в Лима-Танго, Сьюзан Доусон. Они улучшают контроль над тамошней ситуацией. Да, стало ясно, что кто-то читает воспоминания Джеррисона, но они такие же, как воспоминания любого другого человека. Пока что-нибудь не спровоцирует конкретное воспоминание, вы даже не будете знать, что имеете доступ к чужой памяти. Нужен некий триггер, чтобы её включить.