Триллер
Шрифт:
По нашему плану разобраться с Филлипом должен был я, однако этот Бздунишка Дэн рассудил иначе. Он, словно вольтижер на ярмарке Бартоломью, встает, значит, на спине своей лошади, а потом натурально взлетает в воздух. Он всегда все продумывал, этот Бздунишка Дэн. Вот и сейчас намеревается прыгнуть прямо на кучера Филлипа, того, который, как предполагалось, будет нам помогать. Дэну это хорошо известно, но, кажется, ничуть его не беспокоит; я оглядываюсь и застаю такую картину: Дэн вытаскивает пистолет и лупасит Филлипа, точно дубинкой. Поднимает пистолет и опускает, снова поднимает и опускает. В третий раз и в
И вот, значит, торможу я возле кареты. В четверти мили позади валяются два мертвяка и две лошади. Ох, не люблю я оставлять за собой такой явный след, но дорогой этой мало кто пользуется, так что, по моим прикидкам, четверть часа у нас всяко есть. Возможно, и через час тут никто не поедет, однако не до пустых рассуждений. Нужно всегда соблюдать максимум осторожности, а не то тебя сцапают и вздернут. Куда уж проще, верно?
Тут Бздунишка Дэн спешивается и выводит очередную свою руладу. Глаза у меня слезятся, дышу через два раза на третий и тоже спешиваюсь. Настало время приступить непосредственно к делу.
Из экипажа доносятся стоны и всхлипывания, но я ни черта не вижу сквозь задернутые занавески, как будто, наивные, они могут спрятаться за этими тряпочками. Однако излишняя осторожность еще никому не повредила, так что я взмахиваю пистолетом и тычу им в дверцу кареты.
— На выход, суки! — кричу. — Медленно и аккуратно, ручки повыше подняли, и никаких резких движений. Если кто вздумает меня ослушаться, пристрелю, к чертовой матери, отрежу хозяйство и засуну в рот ближайшей даме.
Тут главное — напугать их до чертиков. Никакого душещипательного бреда вроде: «О боже, какие чудесные драгоценности. Не будете ли так любезны передать их мне, вот сюда». Да я скорее свинью в хлеву трахну, чем скажу такую чушь. Один раз было подобное. А что именно — секрет.
Вдруг дверца с шумом распахивается, и из кареты вываливается здоровый дядька с огромным животом в костюме из небесно-голубой ткани, а костюм-то весь в кружавчиках и с золотыми нитями. Парик съехал набок — явно трясся весь от страха. Лицо блестит от пота, хоть на улице и не жарко совсем, а в глазах слезы. И ведь дядьке этому явно под полтинник, а рыдает, будто дитя малое, которое у матери отняли.
— Пожалуйста, — бормочет он сквозь слезы и сопли, — мы сделаем все, что пожелаете. Только никого не трогайте.
— Никого не трогать? — рявкаю я. — Ты оглянись по сторонам, рева-корова. Охраннички ваши мертвы, кучера мы тоже грохнули. Ты имеешь в виду, чтоб я не трогал никого, кроме слуг?
Хотелось мне еще кой-чего добавить, но сдержался — время сейчас дороже всего. Да и не пристало джентльмену с большой дороги строить из себя комика, прости господи.
— Живо вылезайте, — приказываю. — Все, кто там есть.
— Там никого, только моя жена, — хнычет этот жиртрест.
— Пусть выходит, иначе там только твоя вдова останется, —
И вот она выбирается из кареты — красавица, каких я никогда не видел. Лет ей не больше восемнадцати, кожа белая, шея лебединая, а глаза такие зеленые, словно листья на деревьях в самый солнечный день самого прекрасного лета. Вот. Платье на ней жутко модное, а вырез такой глубокий, что титьки ее большие просматриваются очень даже хорошо. Глаза она вниз опустила, а губы, как и у мужа, трясутся. И губы у нее алые и влажные, так и просят, чтобы их целовали.
Бздунишка Дэн окидывает ее сладострастным взором, и бабенке с муженьком остается только гадать: то ли Дэнни собирается проделать в ней дырку, то ли воспользоваться уже имеющимися в наличии.
Я же кидаю толстяку мешок со словами:
— Сгребай все сюда: монеты, банкноты, драгоценности, все мало-мальски ценное. Потом, перед нашим прощанием, я все проверю и буду отрубать тебе по одному пальцу за каждую укрытую вещь.
Парочку эту я по-прежнему держу под прицелом пистолетов. И тут Дэн заявляет:
— Наверное, мы можем задержаться чуть дольше, чем собирались.
И так зырит на женушку, что никаких сомнений касательно его намерений нет. Но я ясно даю понять, что сейчас не время удовлетворять похоть.
— Повеселишься со шлюхами, — говорю я Дэну. — Не собираюсь рисковать.
— Будь по-твоему.
Он вскакивает на лошадь и вроде как не возражает против того, что я тут командую.
А ребятки тем временем наполняют мешок, в точности как я и велел. Жирный положил туда свой кошелек и занят тем, что отстегивает пряжки с туфель. Дамочка не отстает — снимает кольца и ожерелье.
Потом я приказываю жирному лезть на верх кареты и сбросить оттуда два пухлых, как и он сам, чемодана. Они падают в грязь и от удара раскрываются, ну точно яйца раскололись. И вываливается из них груда всякого шмотья и разных побрякушек. Я заставляю красотку собрать все безделушки и отправить их туда же, в мешок. И вот пока она ползает и собирает свое добро, я вдруг примечаю что-то яркое такое, блестящее. Так оно, понимаешь, сверкает на солнце, что волей-неволей увидишь.
Оказалось: запертый ящик, напоминающий тот сейф, что хранится у меня на хате. Ну, тот, что я так мечтал раздобыть, тот, в котором находится целое состояние. И от которого один черт никакого проку, потому как мне его все равно не вскрыть. И собственно, этот ящик очень похож на мой: стальной и сделан так же филигранно. Вот. Только этот намного меньше, размером с два моих кулака. Но замок, кажись, точно такого же размера, что и у моего, и смотрится замок ни к селу ни к городу. И тут мне на ум приходит кое-что намного важнее похотливых мыслей о хорошенькой леди.
— Что в этом ящике? — обращаюсь я к жирному.
— Банкноты, — мямлит он.
Чувствую, что не хочет, а все же говорит. Хороший малый. Пожалуй, заслуживает дружеского хлопка по заднице.
— Дай ключ, — приказываю.
Но он только башкой качает.
— У меня нет ключа.
— И где же он? — спрашиваю.
— Нету. Там лежат такие ценности, что я уничтожил ключ.
— И как же ты достанешь их оттуда? — возмущаюсь я.
Согласитесь, весьма разумный вопрос, стоящий того, чтобы задать его громко.