Тринадцать уколов
Шрифт:
– Я, набравшись сцеволина… – Боря осекся.
– Смелее, ты ж бывший пионер. Набравшись сцеволина, ты хомутал доктора, чьи мозги были изрядно ослаблены наркотиками. Ты нездорово подавлял, он нездорово подчинялся. Отчего, не долго думая, прикончил гражданин Лапеко троих… нет, даже четверых. Я готов чистосердечно признаться, что ты, Борис, не такой как все. Из десятков шизиков и психов, которые прошли строем через одаряющие сцеволином руки доктора, только в тебе он почуял хозяина.
– Во что верится с большим трудом. Вначале этот так называемый слуга проникал с помощью телефона в мою квартиру и выведывал
– Если лекарь и звонил, то твое невнятное бормотание было лишь затравкой, сигналом к установлению схемы «господин-раб». Не мог он часами вслушиваться в тебя, ему же надо было скоренько к преступлению готовиться. Естественно, он в себе марионетку не признавал, напротив, успешно внушал себе, что просто доит из тебя нужные сведения. Ну, а какому рабу не хочется порой пристукнуть своего хозяина – в минуту ослабления властных функций, когда никто не видит.
– Что, опять вознамерились обвинить меня в многочисленных убийствах. Летит месячный план по раскрываемости, да? – Боря тревожно приподнялся над стулом, срочно опрокидывая рюмку водки в рот.
– Не тянет в тюрягу, Лямин? Ладно, не дрейфь. Как же тебя судить, если ты своими руками-ногами ничего не предпринимал, в сговор с убийцей не входил. Юриспруденция вообще и в частности уголовный кодекс всякие там телепатии и вселения всерьез не принимают. Хотя, может в этом упущение непростительное.
– Но отловить того, кто испытания на людях проводил, вы же обязаны. Сцеволин, в конце концов, это оружие массового поражения. Народонаселение у нас умственно и так ослаблено всякой дурью, которая в него вбивалась с малолетства советскими гипнотизерами; в головы словно вставлены затычки, мешающие выделению мыслей. А тут ученики товарища Пантелея учатся без вздохов и кряхтенья овладевать народными массами.
– Совершенно с тобой согласен. Вот именно поэтому тебе и придется навестить Сапожкова. Заявишься от имени доктора, который, дескать, угодил в больницу, но напоследок просветил тебя, где можно разжиться стремным лекарством.
Вот так, за что боролся, на то и напоролся – вернее, попался на иголку словно коллекционная бабочка. Боря постарался себя затуманить, хватив из милицейской бутылки, но страшное слово «придется» надвигалось неумолимо как бульдозер.
– Но, товарищ лейтенант, сам доктор не в больнице ведь, вдруг он…
– Он хоть умственно ослабленный, но все же учитывает, что если наведается к Сапожкову, его там быстренько обнулят, как погоревший ненужный элемент.
– Ну нет, начальник. Я вам так просто не дамся. Что это вы собрались из меня какого-то Штирлица сделать.
– Борис, ты сам полетел неизведанным маршрутом. Потому мы будем тебе говорить, где бомбить, а где садиться.
Фалалеевский голос угрожающе металлизировался: мол, мы тебе, а ты нам. Не то мы тебя, трам-тарарам, об колено пополам…
– Вот именно, – будто прочитал сокровенные мысли белобрысый Илья. – Мы это можем…
– Самым главном сюрпризом является то, что я полетел на самолете без шасси, – неопределенно, но сломленно высказался Борис. – А прикрытие? Будут ли меня прикрывать оперативники с автоматами?
– Будут, будут, не беспокойся, – слишком легковесно отозвался Фалалеев. – За тобой станут следить,
На следующий день Борис точно в означенное время – первый раз в жизни не опоздал – вышел из уютного подземелья на станции «Московские ворота» и поднял воротник. Он не знал прикрывающих оперативников в лицо, но верил, что они рядом – ничего другого ему не оставалось. Борис зубрил маршрут целый час и в бумажку теперь почти не заглядывал. От метро налево, через квартал опять налево. В итоге Лямин вступил на территорию, облепленную приземистыми загаженными строениями. Аптечный склад распластался в дальнем ее углу. Вот, похоже, вход в конторку – утоплен в землю на десять ступенек.
Дверь отворилась на стук и, едва впустив Бориса, сразу закрылась, грубо щелкнул массивный замок. Пронеслись вихрем ассоциации с мышеловкой и клеткой. Разведчику тут подумалось, успели ли заметить сопровождающие, куда он вступил. Но уже не выберешься наружу, не помашешь ручкой «а я тута». Дверь затворил и запер квадратный парень в неизбежном спортивном костюме, со значком октябренка поверх холма грудной мускулатуры.
7
– Встреча назначена? – потыкав меня недобрым взглядом, спросил стокилограммовый «октябренок».
– Нет, я сам хотел увидеться с…
– Тихо, разберемся…
Мы прошли промозглым коридорчиком и остановились около какой-то невзрачной двери. Я замер под пристальным взором другого парня, тоже квадратного, только из нацкадров, пока первый что-то там узнавал. Наконец, второй закончил смотреть, а «октябренок», положив руку на мою шею, втолкнул меня в комнату. В отличие от коридора и здания здесь царил уют. На стенах копии (в масле) «Ивана Грозного убивающего своего сына» и «Утра стрелецкой казни», старые пухлые кресла, мебель «ретро». Там была красивая, но несколько пожухлая дама в старомодном платье, которая поливала цветы. Но я вместе с провожатым отправился в смежную комнату, которая оказалась кабинетом. Весьма приличный офис а-ля логовище какого-нибудь матерого гебешника эпохи расцвета империи. Стены из дуба, стол «революционный», большой, крытый красным, так и чувствуешь, что в нем зреет компромат на тебя. А за столом товарищ в строго выдержанном костюме. Я полсекунды соображал, на кого похож столоначальник – ага, на полуживого покойника Лопатина из глюка. Но все же это – Сапожков.
– А, писатель… Да ты не пялься на меня так, гляделки выпадут. Лучше скажи, господин хороший, зачем пожаловал? – начал владелец кабинета.
– Мне требуется тот самый препарат, который доктор Лапеко получал у вас. Доктор исчез куда-то, а я недолеченный остался.
– Добавки захотел, – сомнительным тоном произнес Сапожков и перешел к делу. – Откуда про нас узнал?
– Когда я последний раз с доктором общался, он намекал, что ему надо сгонять куда-то на Московский проспект за новой порцией. А я в курсе, где склады тут находятся. Пришел сюда, потыкался немного и догадался, где ваша дверь… Лекарство со звучным именем «сцеволин».