Тристания
Шрифт:
— Делать нечего, придется плыть дальше. Женщина пытается перелезть через перила.
Но ее затаскивают обратно на борт, прижимают к нему.
Ей говорят:
— Расслабься.
— Все образуется.
— Мальчик найдется.
Корабль ждет, но ветер не меняется, и дальше уже ждать нельзя.
Они продолжают путь.
Напоследок Марта видит холм, который поднимается из склона вулкана, точно прорвавшееся сквозь кожу сердце.
11
Англия,
Проснувшись воскресным утром, я чувствую себя более одиноким, чем небо.
Странно: Ивонн рядом нет. Она всегда спит дольше моего.
Опускаю ноги на пол, который пышет холодом. Иду в кухню, уверенный, что Ивонн сидит за столом, обхватив пальцами горячую чашку; я мерзну, — скажет она и плотнее закутается в тонкую шерстяную кофту.
Несу ей кофту потолще.
Но Ивонн в кухне нет, посуда с остатками ужина лежит в раковине.
Я мою посуду, разогреваю вчерашнюю еду в духовке и ем прямо с противня.
Ивонн заявляется домой ближе к вечеру. Слышу, как неторопливо она разувается у двери, стараясь отсрочить нашу встречу.
Затем Ивонн встает в проеме между прихожей и кухней, а я встаю в проеме между кухней и гостиной и спрашиваю:
— Где ты была?
Она проводит рукой по волосам и отвечает, что ходила гулять.
— Прогулялась до луны и обратно?
— Сначала по магазинам, потом по берегу.
— Ты никогда не бываешь на берегу, — говорю я. Это правда: Ивонн ненавидит ветер и однообразие волн.
— Ну, а сегодня побывала. Я и не знала, что на это требуется отдельное разрешение, — отвечает она и входит в кухню.
Присутствие Ивонн причиняет боль и заполняет время. Ее власть надо мной подобна влиянию магнитных полей на птиц: я подчиняюсь ей столь же инстинктивно и безусловно.
— Не требуется, — качаю головой. — Ведь это я вынудил тебя переехать сюда, а значит, ты вправе делать все, что тебе вздумается.
Ивонн замирает посреди кухни и смотрит на меня так, словно бросает нож.
— Это еще что за новости? Я хоть раз на что-то жаловалась?
— Вслух — нет. Твоя тактика — молчаливое обвинение.
— Не выдумывай. Если тебя мучает чувство вины за то, что произошло в твоей жизни до меня, я ничем не могу тебе помочь. Но взваливать все на мои плечи не надо.
Ивонн разворачивается, идет к кухонному шкафу и достает стакан. Открывает кран, даже не проверяя пальцами температуру воды, потому что знает: перед нею все двери распахиваются сами, все складки на ковре расправляются, а стакан, который она выпивает до дна, наполняется вновь.
— Я ничего не взваливал на твои плечи, а лишь поддерживал тебя за них. В одиночку ты бы не справилась.
— Откуда тебе знать? По-твоему, до нашей встречи я вообще не жила?
— Ну почему, жила, еще как жила. Вместе с разными денежными мешками, один другого толще.
— Катись к чертям! — Ивонн
— Катись сама к чертям. В полном одиночестве. А если понадобится помощь, папочка тебя спасет.
Опять этот взгляд-нож: он даже острее предыдущего.
— Спасет, не сомневайся. Кстати, меня мой отец никогда не бросал.
С этими словами Ивонн выходит в коридор, и в воздухе остается только ее запах. Цветов и чего-то затхлого, наподобие водорослей, выросших в горшке.
Мгновение спустя этот запах тоже исчезает.
Во вторник я сижу в тесной подсобке нашего магазина и читаю газету.
На своей половине комнаты хлопочет Ивонн. Букеты у нее получаются красивыми и аккуратными, но все остальное, к чему она прикасается, превращается в хаос.
Внешняя простота Ивонн обманула меня. В душе этой женщины толпятся неведомые мне сущности — рыбы со стальными костями. Я не знаю Ивонн и не понимаю, что удерживает ее рядом с другими людьми.
Что удерживает ее рядом со мной?
Мы ведь почти не разговариваем с воскресенья.
Моя подозрительность возвела между нами стеклянную стену: мы смотрим сквозь нее, каждый со своей стороны, и не можем прикоснуться друг к другу. Я не знаю, можно ли пройти через эту стену не повредив кожу, и не понимаю, стоит ли вообще пытаться: мне надоели цветы, я задыхаюсь от пыли и песка, которые проникают глубоко в конструкцию дома, отчего доски скрипят по ночам.
Все же, когда я думаю о жизни без Ивонн, мою грудь словно бы сжимают каменные тиски. Я вдруг начинаю тосковать по ней, по ее пальцам, в которых живет инстинкт, но в тот миг, именно в тот самый миг, когда я решаю подойти к Ивонн и заговорить, сказать, что буду любить ее даже тогда, когда ее веснушки утонут в мелких морщинах, я переворачиваю страницу газеты и вижу заголовок.
Извержение вулкана на острове Тристан-да-Кунъя: местные жители эвакуированы.
Перечитываю эти слова много раз и начисто забываю о стеклянной стене, которая еще мгновение назад была для меня важнее всего в жизни. К нёбу поднимается ужас, имеющий рыбный привкус: такой же ужас стоял у меня во рту, когда я был под водой и не знал, выберусь ли наверх.
Прежде я ни разу не встречал названия своего острова на страницах английских газет. Но сегодня вижу его и недоумеваю: что же такое могло случиться?
Извержение вулкана. Слова звучат неправдоподобно, в голове возникают жуткие картины: лавовые струи взлетают к небу, по камням течет огонь. Но эта гора знакома мне с детства, я вырос на ее склонах, я заглядывал в спящий глаз ее кратера.