Тристания
Шрифт:
Дэвиду сказали: «Нужно вывезти их оттуда. Рассказывай всем, как хорошо живется на материке». Дэвид и рассказывал, пока не заметил, что все эти попытки оборачиваются исключительно против него самого.
А вот вулкан одним грозным приказом сумел добиться того, что не удалось короне и всем ее подданным.
Дэвид возвращается в Англию вместе с двумястами пятьюдесятью девятью людьми, но домой едет только он один.
13
Англия, октябрь 1961 г.
В
Уж это-то я умею.
Возвращаюсь домой, захожу в гостиную и замечаю на столе стакан для воды. Из него пили вино. Рядом с ним бокал для вина, из которого пили воду, и цветы, в вазу с которыми вылито содержимое заварочного чайника. В воздухе витает аромат бергамота.
Плечи Ивонн оголены, и когда она поднимает руки, между юбкой и блузкой показывается светлая кожа, напоминающая желтоватый, сильно перезрелый фрукт.
— Уезжай, уж это-то ты умеешь, — цедит Ивонн сквозь зубы, машет рукой и притопывает ногами по полу.
Кажется, в этом топоте нет никакого ритма, но, полагаю, в ее голове он все-таки звучит.
— Понял, — отвечаю я и прохожу мимо нее в спальню.
Вытаскиваю из-под кровати чемодан. Он пыльный и пустой, и лишь слабый запах лосьона после бритья напоминает о жизни, которой я намеревался жить.
Я не привык к этому запаху.
Не стал таким, как хотела Ивонн, а она не стала такой, как Лиз. Но на время мы сблизились, стали друг для друга единственными в мире: такие прикосновения, как те, которыми обменивались мы, встречаются не чаще, чем птицы сталкиваются в небе.
Теперь это недолгое время осталось позади, а близость распалась на отчуждение и воспоминания. Это причиняет боль. Боль отречения.
Складывая вещи, я слышу, как Ивонн вскрикивает, ударяясь коленом о край стола. Думаю о синяке, который появится на ее ноге, о том, как он будет менять цвет, посветлеет, а потом исчезнет.
Бросаю в чемодан рубашки, обувь, из которой сыплется белый песок. Слышу за спиной тяжелое дыхание: Ивонн прислоняется к дверному проему и прижимается к нему холодной щекой, прищуривая глаз, чтобы все происходящее казалось менее правдоподобным.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, но взгляд встречает только неподвижные цветы в вазе с коричневой водой.
Дверной проем пуст.
Я не стал сломя голову кидаться в путь в тот же день, когда прочел статью в газете. Еще не одну и не две ночи я спал рядом с Ивонн, проводил дни, глядя на женщину, которая околдовала меня. Ведьма. Я считал Ивонн ведьмой и яростно стискивал руками ее спящее тело, чтобы выжать из него колдовские силы.
Время отправки ближайшего рейса до Кейптауна я выяснил без труда. Куда сложнее оказалось разобраться в том, что же там сейчас происходит. Я не верил, что тристанцам разрешат надолго остаться в Кейптауне: они подданные другой страны, их кожа скорее темная, чем светлая, и у них нет ни пенни денег.
Наконец мне удалось связаться с журналистом, написавшим
Придя на почту, я заказал дорогой межконтинентальный звонок. Когда меня соединили с тем чиновником, сквозь скребущий шум в трубке я назвался журналистом и попросил своего собеседника сообщить последние новости. Он ответил, что три человека по-прежнему числятся пропавшими без вести.
Корабль, направленный на их поиски, стоит перед островом, но к берегу пока не подплыть.
Все остальные тристанцы взошли на борт судна, которое повезет их в Англию, — точнее, почти все: две женщины, родственницы пропавших, пока остаются в Кейптауне.
Две женщины?
Назвать их имена он отказался.
Я тоже не собирался называть своего, но пришлось, иначе чиновник не сообщил бы мне главного. Так что я произнес свое имя (оно звучало чужим, как будто я только что придумал его) и рассказал, что давно уехал с Тристана. Я пояснил, что оставил семью поличным обстоятельствам и теперь поличным обстоятельствам хочу узнать, не пострадали ли мои близкие.
Собеседник помолчал. Работница почты украдкой смотрела на меня. Человек на том конце провода решил поверить мне и проговорил вслух то, что я уже и так знал.
Но когда женские имена прозвучали в моих ушах, я почувствовал, как что-то со свистом вонзилось в меня, причиняя нестерпимую боль — более острую, чем крючок, застрявший в ладони, более оглушительную, чем весло, ударяющее по голове.
Трубка едва не вылетела из моей руки. Я поблагодарил за сведения, сообщил, что мальчик — мой сын, и попросил чиновника не рассказывать о моем звонке этим двум женщинам.
Они могут разволноваться, а волнения у них сейчас и так предостаточно.
Не говорите им ничего.
— Хорошо, — пообещал чиновник. — Вы намерены и дальше отсутствовать?
— Наоборот, скоро поеду в Кейптаун. А пока, пожалуйста, позаботьтесь о них.
Опять тишина.
— Делаем все, что только можем.
— Как и все мы, — сказал я. Назвал корабль, на котором приплыву, и положил трубку.
Я сижу в поезде, пейзажи скользят за окном, точно незнакомцы, которых я не хочу подпускать к себе. Которые не дадут мне прощения.
Не трогайте меня, не тратьте времени: в ответ вы получите только боль.
В зеленом домике на берегу живет женщина, она подтвердит мои слова.
Впрочем, я не знаю, где сейчас Ивонн. Она исчезла, вышла за дверь раньше, чем я успел собрать чемодан, потому что она не останется одна, не будет просыпаться с пустыми руками в зябком доме на берегу холодного моря. Она была не такой, как та, другая, которая осталась.
Она обрамляла лицо локонами не для того, чтобы быть красивой в моих глазах; ее волосы светились сами по себе.