Триумф сердца

Картленд Барбара

– Вы издеваетесь надо мной! Как вам не стыдно! У меня ничего нет на носу…

– Я сказал это, чтобы поставить тебя на место. И напомнить разницу в нашем положении – кто есть ты, а кто я. Теперь давай решим, как ты будешь обращаться ко мне.

– Я уже над этим думала. Наверное, «мой уважаемый опекун» будет звучать слишком официально. Я предпочитаю звать вас «монсеньор». Это вполне подойдет к вашему внешнему облику. Мне нравится такое обращение.

– Так обращаются к членам королевской семьи, епископам и к таким важным персонам, как

твой покойный папочка, – возразил Шелдон.

– А чем вы его хуже? – быстро ответила Керисса.

– Ладно, я согласен на монсеньора. – А Шелдону не хотелось спорить по пустякам. – Но только не забывайся! Он немного разозлился. Ему показалось, что Керисса подсмеивается над ним. Надо будет серьезно поговорить с Франсиной. Уж очень нежелательно, если дикий чернокожий лилипут Бобо вдруг вцепится ему ни с того ни с сего в горло, напав из-за угла.

Шелдон воспользовался случаем, когда Франсина явилась в каюту, чтобы постелить постель для госпожи. Это произошло незадолго до ужина.

Ее плотно сжатые губы и высокомерно выпрямленный стан явно выражали недоброжелательное отношение к Шелдону.

– Я желаю поговорить с вами, Франсина.

– Я слушаю.

Он начал разговор по-французски, хотя прекрасно знал, что Франсине и английский язык вполне понятен.

Франсина воплощала собой нерушимую крепостную преграду, в которой, по его мнению, очень нуждалась податливая Керисса.

– Когда мы приплывем в Англию, – сказал Шелдон, – я намерен забрать вашу госпожу с собой в Бат. В моем отечестве у вашей госпожи нет знакомых, и я беру на себя все заботы о ней. Я введу ее в приличное общество, где она сможет найти себе подходящего супруга и обеспечить тем самым свое будущее.

Франсина не шелохнулась. Только сверлила взглядом самозваного и нежелательного для нее опекуна.

– Вам лучше, чем кому-либо, известно, какими скудными средствами располагает мадемуазель… и на какое короткое время их может хватить. Но она очень красива и в Бате получит возможность познакомиться с богатыми холостяками, которые будут счастливы предложить руку, сердце и свое состояние столь привлекательной молодой особе.

– Вы собираетесь выдать ее замуж? Поклянитесь мне, монсеньор, что таковы ваши намерения.

– Я не обманываю вас, Франсина, – сказал Шелдон. – Мадемуазель призналась, что вы не очень-то доверяете ей. Так доверьтесь мне! Я не покушаюсь на честь вашей хозяйки и не предпринимаю никаких поползновений овладеть ею. Мною движет лишь дружеское сочувствие.

Франсина продолжала пристально глядеть в глаза Харкорту, пытаясь выяснить, не лжет ли он, потом у нее вдруг вырвалось сдавленное рыдание.

Она простонала:

– Я готова отдать жизнь за мадемуазель Кериссу! Да, это именно так, монсеньор! Я была при ней неотлучно со дня ее появления на свет. Она дороже мне, чем мое собственное дитя.

– Тогда мы вместе должны побеспокоиться о ее будущем. Я нуждаюсь в помощи и вашей, и Бобо. Тебе понятно, Франсина?

Харкорт счел уместным перейти

в разговоре со служанкой на более фамильярный тон. В то же время в голосе его появилась некая задушевность, которая больше подействовала на Франсину, чем слова, произнесенные им.

Она взглянула на него с теплотой, столь неожиданной после прежней суровой холодности.

– Располагайте мной, монсеньор. Я убеждена, что сам Господь послал вас нам во спасение.

Серьезность, с какой было это произнесено, позабавила Харкорта, но он удержался от улыбки, не желая обидеть добрую старушку.

Выпроводив Франсину, Харкорт погрузился в размышления.

Вся предшествующая сцена и слова, сказанные Франсиной по поводу его отношения к мадемуазель, напоминали дурной спектакль в каком-нибудь дешевом театрике на Челтнхем-роуд и не имели ничего общего с реальностью.

Он посмеялся над самим собой и над той ролью, которую вызвался сыграть в этой пьесе. Однако завязавшаяся интрига была заманчива.

Как только Шелдон вступил на борт «Святой Анны», его настроение резко улучшилось, и не осталось и следа от той глубокой меланхолии, что угнетала его в последние дни, проведенные в Кале.

Оставив Кериссу разбираться вместе со слугами с багажом, он вышел погулять по палубе. К морю он привык издавна, и самое сильное волнение не доставляло ему ни малейшего беспокойства. Другие пассажиры, наоборот, весьма страдали от морской болезни и разлеглись по каютам, как только «Святая Анна» покинула гавань. Поэтому на палубе не было ни души. Облокотившись о борт на корме, Шелдон бросил последний взгляд на уплывающие в туманную дымку берега Франции. И тут рядом с ним неожиданно возник Бобо.

– Простите, монсеньор, но здесь неподалеку находится джентльмен, который, по моему мнению, чересчур много выпил.

– И что из того? – равнодушно спросил Шелдон.

– У него с собой бумажник, полный банкнот, монсеньор. Если бы я не забрал его, то это, несомненно, сделал бы кто-нибудь другой.

– Не будь таким дураком! – резко откликнулся Шелдон. – Если тебя поймают, то тут же осудят и повесят. В лучшем случае отправят обратно и выдадут на руки французским властям.

Кажется, Бобо был ошеломлен таким заявлением, но разве можно было уловить какое-либо выражение на его угольно-черной физиономии?

– В Англии очень строго наказывают за воровство, – попытался втолковать ему Шелдон. – Ради благополучия мадемуазель хотя бы не смей ввязываться ни в какие переделки, которые могут привлечь к нам излишнее внимание. Ты меня понял?

Суровый тон монсеньора заставил Бобо исторгнуть печальный вздох.

– Вы, конечно, правы, монсеньор, но это было так легко, поверьте, просто одно удовольствие…

– Ты дурак, Бобо! Кого первого заподозрят в таких делишках, как не темнокожего слугу? Я сам тебе скажу, когда мы докатимся до такого отчаянного положения, что придется пойти на воровство. А до тех пор и не думай рисковать! Это мой приказ.