Тривейн
Шрифт:
И никогда никакой благодарности из Чикаго, ни строчки – только бесцветный голос по телефону, всегда одинаковый. Да, они признательны ему, благодарят за помощь и подтверждают, что его роль как президента сан-францисского филиала неоценима. В общем, достиг потолка и больше не претендуй ни на что.
Но с окончательным анализом он ничего не мог сделать, и его легко могли подставить теперь для публичной порки. Или повешения? А когда это случится, поздно будет что-то доказывать, да он и не сможет ничего доказать. Абсолютно ничего. Ибо весь его «вклад» станет очевиден всем и каждому.
И все же выход есть. Его единственный шанс.
Быстро подняться на верхушку конгломерата, более могущественного, чем «Дженис». В правительство Соединенных Штатов.
Подобные сделки совершаются каждый день, они имеют вполне приличные объяснения: консультант, эксперт, советник по административным вопросам.
Правда, в таком случае придется распроститься с милым домом в Пало-Альто, распрощаться с прелестными холмами, так успокаивающе действующими на него. С другой стороны, придется распрощаться и с женой: она никогда, никогда не согласится. Но это уже плюс.
А главный выигрыш – чувство покоя и благосостояния. Ибо его вклад будет оценен как выдающийся и, что самое главное, необходимый. История восхождения «Дженис индастриз» насчитывает двадцать лет. Для того же, чтобы распутать этот невероятный финансовый клубок, потребуется десятилетие.
И он, Джеймс Годдард, эксперт, выдающийся экономист, может сделать это. А делать придется в любом случае, ибо, помимо всего прочего, «Дженис» – неотъемлемая часть истории Америки двадцатого века. Он впишет эту часть американской истории во всемирную – на тысячелетия. Тысячи лет ученые будут изучать ее, представленные им цифры, вчитываться в его слова, отдавая дань его знаниям.
И само правительство, даже там, на самом верху, где принимаются решения, признает его незаменимость.
Никто не в состоянии сделать то, что сделал он.
И единственное, чего он добивается, – признание. Неужели Гамильтон со своими бесцветными помощниками в Чикаго не в состоянии этого понять? Не денег, не власти – уважения и признания.
Признание может спасти его от грядущей расплаты... Прошло почти пять часов. Тривейн и его несносный говорливый помощник выпили уже два кофейника кофе. Председатель, не выпуская изо рта сигарету, похоже, сам устал от своих вопросов и замолчал, а его помощник без устали тасовал документы, разложенные на столе. Наконец-то они, кажется, стали постигать смысл бумаг, которые он им представил. Вслух, правда, не сказали ни слова, однако сосредоточенность, автоматизм движений, выражение лиц выдавали их. Значит, скоро последует главный вопрос. А затем – предложение. Все должно быть выражено в словах и произнесено вслух, чтобы ничего не осталось для спекуляций. Вообще-то все довольно просто, если вдуматься: он переходит на другую сторону, в другую зависимость.
Он наблюдал, как Тривейн встал из-за стола и, оборвав бумажную ленту принтера, внимательно посмотрел на нее, потом протянул Викарсону, потирая костяшками пальцев уставшие глаза.
– Закончили?
– Закончили? – В голосе Тривейна послышалось удивление. – По-моему, никто лучше вас не знает, что все только начинается. К моему величайшему сожалению.
– Да-да, конечно.
– Мы? Поговорить? Ну нет, мистер Годдард. Дело еще не закончено, но мне-то точно конец. Поговорите с кем-нибудь другим... Если найдете с кем.
– Что это значит?
– Не стану притворяться, будто хорошо понимаю причины, которыми вы руководствовались, Годдард. Либо вы самый смелый человек на свете, либо... либо вас настолько гложет чувство вины, что вы совершенно утратили чувство перспективы. В любом случае постараюсь вам помочь. Вы этого заслужили... Впрочем, не думаю, что кто-то собирается вас тронуть. По крайней мере, не те люди, которым следовало бы... Они не узнают, как далеко, зашла болезнь. И не поймут, что она приобрела уже скрытую форму, и находиться рядом с вами – значит подвергнуть себя опасности.
Глава 51
Президент Соединенных Штатов поднялся из-за стола своего Овального кабинета, когда вошел Эндрю Тривейн. Первое, что неприятно поразило Тривейна, – это присутствие Билли Хилла. Тот стоял у высокого французского окна, читая бумаги в резком свете восходящего солнца, падающем со стороны балкона. Президент, заметив реакцию Тривейна на присутствие третьего лица, поспешил поздороваться:
– Доброе утро, мистер Тривейн. Посол здесь по моей просьбе, по моей настоятельной просьбе, если хотите.
Тривейн подошел к столу и пожал протянутую ему руку.
– Доброе утро, господин президент. Потом сделал несколько шагов навстречу Хиллу, который, в свою очередь, двинулся к нему.
– Господин посол...
– Господин председатель...
В ответном приветствии Тривейн почувствовал холод: титул был произнесен подчеркнуто монотонно, со скрытым недовольством. Посол был человеком жестким. «Может, это и к лучшему», – подумал Тривейн. Странно, но действительно к лучшему. Он и сам был сердит. Президент указал ему на один из четырех стульев, расположенных полукругом перед столом.
– Спасибо. – Тривейн сел.
– Откуда эта цитата: «Мы трое встретились вновь», так, кажется? – с легким юмором произнес президент.
– По-моему, она звучит иначе: «Когда мы снова встретимся втроем», – выговаривая каждое слово, заметил Хилл, не отходя от окна. – Они предсказали падение правительства и не были уверены, что при этом выживут.
Президент внимательно посмотрел на Хилла, в глазах его светились и сострадание и раздражение:
– Думаю, это свободное толкование, Билл. Предубеждение всегда мешает точности.
– К счастью, господин президент, академическая точность меня не волнует.
– А зря, господин посол, – коротко проговорил президент и повернулся к Тривейну.
– Я могу только предположить, мистер Тривейн, что вы попросили об этой встрече из-за последних событий. Я конфисковал доклад вашего подкомитета на основаниях, которые кажутся вам подозрительными, и вы хотели бы получить объяснения. Вы абсолютно правы. Основания для конфискации доклада, разумеется, абсолютно надуманные.
Эндрю удивился. Его не интересовали основания. Они были ему только на руку.