Троглодит
Шрифт:
– А что там было в этой дани?
Наступила поразительная тишина. Сейчас Варламыч должен был начать развешивать самую отборную клюкву на уши слушателям.
– Что было в дани, спрашиваете? А вот что там было. В дальнем, холодном конце избы-сарая был погреб, куда летом пряталось мясо. Это было единственное место, которое закрывалось опускной дверью. Один раз и я туда попал. Мешки с данью видно давно сгнили и золотые монеты кучей лежали на земле. Много монет было.
– А кубки, чаши были там?
– Где в подполе? – спросил Варламыч. – Нет, в подполе их не было, мы их использовали
В любом сообществе всегда найдется недовольный диссидент. Вот и у нас в плотной толпе окружившей деда-рассказчика, объявился свой собственный критик. Он непочтительно перебил дедка.
– Варламыч, а Варламыч, за то время что ты прожил с этими потомками татаро-монгол, ты должен был выучить их язык. Правильно?
– Правильно. Я его и выучил!
Очередной раз наступила напряженная тишина.
– Скажи, что-нибудь!
– Что?
– Обругай его! – раздалось из толпы.
– Пожалуйста! Тонгуз малай тукта!
– Что это означает?
– Дословно – великовозрастный сын свиньи умолкни!
Классно Варламыч уел молодого невежу. Послышались одобрительные крики:
– Не нравится, не слушай!
– А ведь верно сказал, – кто-то радостно воскликнул, как будто сделал мировое открытие, – тонгуз – это свинья!
Диссидента непочтительно вытолкали за круг. Вокруг Варламыча столпились еще сильнее, чтобы выслушать историю про клады до конца. Забулькала сорокоградусная жидкость, подогревая пыл рассказчика. Дедок прокашлялся и спросил притихшую толпу:
– Ах, сбили! На чем я остановился, напомните?
Естественно все в один голос закричали, что он остановился на золотых монетах, огромной кучей сваленной в подполе.
– Ага! Только один день я смотрю, отец мой кожаной сумой стал переносить золотые монеты на дальний конец острова. «Зачем это делаешь, кому они нужны»? – спрашиваю я его. А он мне отвечает, что нельзя все яйца держать в одном лукошке. Взял и выпорол меня прямо над ямой, где закопал вторую половину татарской дани. На всю жизнь я запомнил это место. «Пригодится еще тебе в жизни, когда отсюда выйдем», сказал он. Многое я позабыл, а как порол меня отец, помню, и то место помню. В тот последний год, тревожно стало у нас по вечерам. Наши мужчины ходили хмурые. Уходить наше племя собралось зимой с этого острова. Дикие люди рядом появились.
– Да уж куда дичее вас? – раздался тот же обиженный голос местного диссидента. Варламыч коротко ответил.
– Представь, что бывают и дичее, слышал про йети? Я уже большой был, десять лет. Белке в глаз из лука попадал. Отец мне потихоньку и говорит, пора мол нам отсюда выбираться. Если кого убил или поранил десять лет назад, то амнистия должна быть, простят, на войну спишут. А план у него был такой. Пусть племя идет в одну сторону, а мы пойдем в другую, к людям.
Нас вместе с отцом десять человек всего было в племени. Четыре взрослых мужчины, три женщины и трое детей. Я думаю, ничего бы с нами не случилось, если бы у нас были собаки. Они бы давно учуяли врагов. Только собак не было, проспали мы беду.
Как сейчас помню, весь день и всю ночь мела поземка, племя наше блаженствовало в тепле, и прошляпило опасность.
Дикие люди напали на нас под утро. Их тоже немного было. Но это были звери, под два метра ростом, глыба мускулов и шерсти, злобный взгляд и неестественная жестокость. Когда они ворвались в нашу избу-сарай, началось натурально побоище. Наши стрелы они выдергивали из себя и становились еще свирепее. Крушили все подряд. Предводитель их шел сзади, а впереди бились молодые звери. На их стороне была внезапность – они побеждали.
Отец схватил меня сонного в охапку и поволок в дальний конец избы. Там был прорублен небольшой выход и складированы наши небольшие запасы. Пока я оделся, скоротечная битва закончилась. Наших побили. Предводитель-зверь протрубил победный клич! – Аб-баб-ба!
Мы с отцом в последнюю минуту успели выскользнуть из сарая. Только недалеко мы убежали. Наше ордынское племя лыжами не пользовалось, оно умело плести лишь снегоступы. Однако отец, готовясь к этому походу, выстрогал мне в прошлом году широкие охотничьи лыжи, на них я и стал. А сам он пошел рядом со мной на снегоступах плетеных из ивовых прутьев. Мы шли зимним болотом. В какую сторону идти к людям, отец знал.
Минут через двадцать, я увидел, что нас догоняет предводитель зверей. Под ним проминался свежевыпавший снег, а вчерашний затвердевший наст его держал. Широкая босая ступня его не знала никакой обуви. С головы у него ниспадали длинные, черные волосы, а вот волосяной покров на груди был рыжим. Еще я успел рассмотреть нос картошкой и вывернутые ноздри. Он быстро нагонял нас. Свернуть или убежать от него мы не могли. Под нами была замерзшая равнина болота, а впереди маячила чахлая поросль леса. Отец остановил меня и сказал, чтобы я шел дальше один, держась одного направления, на восход солнца. Если повезет мне, он сказал, то я пройду болото и выйду к людям. Там твое спасение. Там утерянная Родина.
– Иди! Ты на лыжах, он не догонит тебя! Хода – световой день!
Он обнял меня и подтолкнул вперед. Потом крикнул:
– Помни, наш род Багрятинский!
Я быстро уходил с места предстоящей драки. Ничем я отцу помочь не мог, потому, что был безоружный. Обычно, наши луки висели в парадной части сарая, чтобы на зов охотников можно было сразу схватить их и выскользнуть наружу. А нож свой охотничий, отец недавно подарил Бабаю, тому самому предку монголов, что первым встретил его на острове.