Троя
Шрифт:
Между тем остальные греки до сих пор бьются за вход в город.
Повернув несуществующую голову, Ада меняет угол зрения — вот это да, предыдущие просмотры не позволяли ничего подобного! — и в благоговейном изумлении распахивает глаза, взирая на Скейские ворота и неприступные укрепления.
«Как похоже на то, что творилось в Ардисе прошлой ночью!» — думает будущая мать и тут же усмехается над неловким сравнением. Здесь вам не жалкий деревянный заборчик: Илион окружает каменная стена высотой в сотню футов, а шириной — в целых двадцать, с уймой дозорных башен, тайными проходами для вылазок, бойницами, брустверами, рвами с водой,
Аде никогда еще не доводилось видеть жителей Олимпа столь тесно вовлеченными в сражение. Даже издали она легко различает Ареса, Афродиту, Артемиду и Аполлона, бьющихся на лету за спасение Трои, в то время как Афина, Гекуба, Посейдон и прочие малоизвестные бессмертные яростно бьются на стороне атакующих ахейцев. Зевса нигде не видно.
«Сколько же интересного я пропустила за девять месяцев», — удивляется жена Хармана.
— Гектор так и не вышел из покоев, чтобы возглавить войско, — шепчет Елена, и хозяйка особняка вновь обращает внимание на странную пару.
Бывшие супруги жмутся друг к другу над лагерным костерком на разбитой, продуваемой ветрами площадке, растянув солдатский красный плащ над тлеющими угольями, дабы спрятать чахлый огонь от случайных взоров снизу.
— Трус он, — отзывается Менелай.
— Ты же знаешь, что это не так. В этой безумной войне и не было большего храбреца, чем Гектор, сын Приама. Он просто горюет.
— О ком это? — усмехается мужчина. — Себя пожалел? Ибо его часы уже сочтены. — Тут он обводит широким жестом безбрежную армию греков, нападающих сразу со всех сторон.
Красавица поднимает глаза.
— Муж мой, ты полагаешь, атака завершится успехом? По-моему, ахейцам не хватает слаженности. Да и осадных орудий что-то не видно.
— Может, и так, — бормочет сын Атрея. — Может, брат и впрямь поторопился: уж больно много лишней суматохи. Но это ничего, не выйдет сегодня — завтра получится. Город обречен.
— Похоже, ты прав, — шепчет Елена. — Хотя ведь это не новость, верно? Нет, Гектор сокрушается не о себе, мой благородный супруг. Он скорбит об убитом сыне Скамандрии, а еще о том, что прекратилась война с богами — его единственная надежда на возмездие.
— Дурацкая затея, — ворчит Менелай. — Олимпийцы давно истребили бы кратковечных с лица Земли, раз уж им ничего не стоило похитить наших родных, оставшихся дома.
— Так ты поверил Агамемнону? — шелестит голос дочери Зевса. — Думаешь, все исчезли?
— Я верю словам Посейдона, Афины и Геры, а боги возвестили брату, что вернут наши семьи, друзей и рабов и всех остальных, как только Илион
— Разве даже бессмертные способны сотворить подобное, муж мой, — очистить этот мир от людей?
— Значит, способны, — произносит мужчина. — Брат не умеет лгать. А боги сказали ему, что это их рук дело, и вот пожалуйста! Наши города пусты. Я успел потолковать с остальными, кто был в том плавании. Все наши имения, все дома на Пелопоннесе… Ш-ш-ш! Кто-то идет. — Он поднимается, разбрасывает угли ногой, толкает Елену в черные сумерки у разбитой стены и замирает у выхода на винтовую лестницу, приготовив обнаженный клинок.
Слышится шорох сандалий по ступеням.
Человек, которого Ада ни разу не видела: одетый в доспехи и плащ ахейского пехотинца, но только более хилый и кроткий с виду, чем любой из героев туринской драмы, выступает с круто оборвавшейся лестницы на открытую площадку.
Прянув на чужака и выкрутив ему руки, Менелай прижимает лезвие к шее напуганного пришельца, готовясь единым взмахом отворить ему яремную вену.
— Нет! — восклицает Елена.
Брат Агамемнона замирает.
— Это мой друг, Хок-эн-беа-уиии.
Еще мгновение мышцы лица и предплечья грека продолжают сокращаться: мужчина словно по-прежнему хочет перерезать горло хлипкому противнику, но потом вырывает вражеский меч из ножен и бросает его в сторону. И, швырнув доходягу на пол, чуть ли не нависает над ним.
— Хокенберри? Сын Дуэйна? — рычит Менелай. — Ты часто попадался мне в обществе Ахиллеса и Гектора. Это ты явился вместе с дурацкими машинами…
«Странное имя, — недоумевает Ада. — Сколько следила за туринской драмой, никогда такого не слышала».
— Да нет же, — говорит пришелец, потирая шею и поцарапанное голое колено. — Я был здесь годами, но только никому не показывался на глаза, покуда не разразилась битва с богами.
— Ты приятель этого урода Пелида! — рявкает брат Агамемнона. — И вдобавок пресмыкаешься перед моим заклятым врагом Гектором, чей последний час уже скоро наступит. И твой тоже…
— Нет! — снова кричит Елена и, сделав шаг вперед, перехватывает руку разъяренного грека. — Хок-эн-беа-уиии любимец богов и мой друг. Это он рассказал мне о башне. Помнишь, как он переносил быстроногого, куда пожелает, путешествуя подобно бессмертным при помощи чудесного медальона?
— Помню, — кривится Атрид. — Друг Ахиллеса и Гектора — мне не товарищ. Этот парень раскрыл наше убежище и теперь проболтается. Смерть ему.
— Нет, супруг мой, — вот уже в третий раз повторяет дочь Зевса. Какими крохотными выглядят ее белые пальчики, обхватившие волосатое предплечье мужа, покрытое густым загаром! — Хок-эн-беа-уиии — это ответ на все наши беды.
Менелай сердито сверкает глазами, ничего не понимая.
Красавица указывает на сражение у стен. Лучники посылают сотни — тысячи — смертоносных залпов. Растерянные греки то устремляются на городские укрепления с осадными лестницами, то вновь, теряя товарищей, отступают под перекрестным градом стрел.
Последние из троянских защитников за стенами яростно бьются на своей стороне частоколов и рвов — ахейские колесницы сшибаются друг с другом, дерево разлетается в щепки, а кони кричат от боли в ночи, когда острые колья пронзают их взмыленные бока, и даже бессмертные покровители и покровительницы осаждающих — Афина, Гера и Посейдон — пятятся под неистовой ответной атакой главных противников — Ареса и Аполлона. Серебролукий осыпает фиолетовыми энергетическими стрелами как аргивян, так и их божественных союзников; люди и кони валятся наземь, точно молодые деревца под топором дровосека.